ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Сюжетные эпизоды » 10, месяц ветров, 1810 — катастрофы, замершие в полушаге;


10, месяц ветров, 1810 — катастрофы, замершие в полушаге;

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://ipic.su/img/img7/fs/Polosa1.1562570042.png


«Катастрофы, замершие в полушаге»heilung — norupo

«Вам ведь не здесь нужно быть, а дома. На вас смотрят, но вслух не говорят: «что же вы тут забыли?» — в целом это значения не имеет, конечно. Чужие слова вам не слишком важны, важно то, что вы хотите узнать Дагорт. Вы хотите узнать что за люди там живут, чем они дышат и как они мыслят: для вас это важно, пусть даже вы никогда не будете править ими. Пусть так. Ну и, к тому же, вы знаете: семейные поручения должны быть исполнены.

Вы отправляетесь из Редларта с большим составным караваном, представляя свой дом и торговцев из Редларта. Поддерживать их теперь особенно важно: большая их часть из Редларта ушла, а тех что остались так мало, что их и вовсе опасно брать в расчёт. Ваша семья обеспечила им хорошую защиту и сопровождение, а вы присоединились к каравану чтобы присмотреться к дочери одного из самых влиятельных торговцев на севере — Илле Майсон. Таким составом вы дошли до Мориона: караван заметно поредел, оставив в городе значительную часть своего состава, а Илле Майсон и ваши люди двинулись дальше. Дочь купца объяснила вам, что для её отца важна поддержка этих диких земель, ведь в них живёт гораздо больше людей, нежели все думают. На подходах же к горам к каравану присоединился проводник. Женщина, закутанная в тряпки (1, 2) и её свора собак (не менее пятнадцати). Женщина назвалась Тургой и больше о себе ничего не сказала.

Турга встречает ваш караван в ущелье, когда солнце уже начинает клониться к горизонту. Ночь приближается, лошади устали и вам приходится искать ночлег, потому что до привычной каравану стоянки ещё томительных пять часов пути. Турга показывает Илле Майсон красивое место над озером — на возвышении, в кругу скал напоминающих большую зубастую пасть. Илле Майсон воротит носом и смотрит на вас: похоже, ваше слово в этом вопросе — решающее.


дополнительная информациямастер игры: илай берриган

Порядок отписи: Лисандр Пэйтон, мастер игры.
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+4

2

Долгие поездки всегда выматывали: вечно в дороге, в пыли летом, а зимой и вовсе постоянно нужно искать защиту от холода, кутаться в кучу тряпок, спасаясь от обморожения. Зимы безжалостны к путникам, предлагая боль в обмен на красоту. И всё же Лисандр получал удовольствие от дороги, пусть тело часто ноет, на привалах буквально сваливаешься в сон, а иногда наоборот глаз сомкнуть не можешь и выбираешься наружу, глядя на огромное, звёздное небо над головой, а после засыпаешь в седле по пути. Ему нравилось ощущать, какой этот остров, где они все заперты, большой в сравнении с ощущениями от карты, нравилось знакомиться с новыми людьми и помогать купцам – он охотно их слушал и учился, пусть и не имеел явных талантов к торговле.

В пути его сопровождает Рал – молодой, но крепкий и довольно-таки крупный керриган, перья которого зелёным отдают гораздо сильнее, нежели голубым, и зимой, в преддверье гор очень выделяется. Мелькала идея взять и Трикс, но та слишком капризная, не любит морозы и от постоянной дороги быстро уставала бы, уж лучше ей находиться в Редларте, тепле и уюте, на «растерзании» у младшей сестры. С Ралом они и так проводили слишком мало времени вместе – зимой да на летних скачках; керриган всегда оставался себе на уме и не особо слушался, но неизменно возвращался и всегда предупреждал об опасности, если замечал её – это радовало. Вот и сейчас он кружил над головой, не улетая слишком далеко, но и не спеша возвращаться, возможно, искал добычу.

Лисандр повёл плечами, едва заметно хмурясь: не весь путь прошёл так гладко и приятно. Едва они вступили в земли Берриганов, и их стали преследовать кривые взгляды, шепотки – все прекрасно знали, откуда караван и под чьей защитой он направлялся в Морион. Красоты природы сразу поблекли перед опаской за караван и за собственных людей, не все из которых спокойно воспринимали кривотолки, доносившиеся до их ушей – приходилось быть бдительным, объезжать караван и даже пожертвовать вниманием своей прелестной спутницы. Он опасался за Рала и «случайной» стрелы, но и в клетку не мог посадить птицу, обеспокоенно следя за его полётами; до города он добрался немного осунувшимся и усталым. В Морионе, казалось, взгляды стали острее, а языки – злее, и всё, что мог делать Лисандр – не обращать внимания, не отходя от каравана, разве что сопровождая Илле, если ей то требовалось. Многие купцы завершили своё путешествие, но путь их лежал дальше в горы, что невольно радовало – подальше от земель Берриганов. Лисандр не боялся их, испытывая слишком сильную неприязнь, но здраво опасался. В конце концов, они уже убили одного Пэйтона.

Желая скорее избавиться от неприятного холодка, засевшего между лопаток, Лисандр коротал время с Илле, непринуждённо общаясь с ней на отвлечённые темы: делились впечатлениями от тех мест, где уже побывали, обсуждали текущие дела, Редларт и Дагорт, но вскоре тема перешла на тех людей, что жили в горах. Его удивляло, что в такие места забираются караваны, что кто-то ездит торговать к обособленным, видимо, народам, но Илле говорила с таким пылом и уверенностью, что Лисандр невольно проникся и восхитился её храбрости и упрямству. Немногие девушки отправили бы так далеко от дома и не в крупный город, не в саму столицу, а куда-то в глухие горы, куда без местных не добраться. Не без удовольствия подмечалась некая схожесть между ними.

На закате их встретил проводник, на удивление, женщина, от взгляда на которую вновь хотелось ёжиться, но уже по иным причинам. Лисандр не без удивления посмотрел на странное, перемотанное одеяние женщины, которое выглядело не слишком пригодным для морозов и резкого ветра, свойственного горной местности. Вот только замёрзшей она совсем не выглядела, хотя наверняка ждала их тут какое-то время. Не одна – со сворой собак, внушающих смутное беспокойство и, кажется, не только ему – конь недовольно всхрапнул, замедлив ход, словно что-то почуяв. Успокаивающе погладив его по холке, Лисандр дал указание каравану остановиться и сам поспешно спешился, потянув коня за собой – к их проводнику, приветствуя.

Она назвалась Тургой, Лисандр представился в ответ и представил Илле, не пожелавшей спешиться. Сгущающийся сумрак скрадывал черты лица Турги, что не определить, сколько ей лет, но старше Лисандра и Илле наверняка. Не так уж это и важно, уже точно не важнее необходимого все сейчас отдыха, когда они все уже валятся от усталости, не только физической. Турга предлагает прекрасное место, в окружении скал, которые наверняка защитят от пронизывающего ветра, и Лисандр согласно кивает, утомленно улыбнувшись обеим. Илле хмурится, на Тургу почти не смотрит, кажется, недовольна чем, но нельзя быть уверенным: злость или усталость на её лице. Лисандр решил подумать над этим позже, а пока занялся их лагерем, проверяя, чтобы все устроились, готовили ужин и готовились к ночлегу; он замечает взгляды своих людей, направленных на Тургу: кто недоверчив, кто недоволен, а кто смотрит глазами голодного зверя. Лисандр хмурится: если в их небольшом лагере рухнет дисциплина, то дальнейший путь это сильно осложнит. Стоит приглядывать за Тургой.

В лагере готовили похлёбку, используя талый снег, вместо воды, благо, вокруг белым-бело. Еда в дороге не балует, но Лисандр, кажется, уже привык к ней, а на свежем воздухе неизменно просыпается аппетит, игнорирующий любую скудность пищи. Немного мяса, крупа и вода – вот и вся похлёбка, которая довольно быстро разошлась по рукам; Лисандр огляделся в поисках Илле, но не заметил её, то ли затерявшуюся среди людей в темноте, то ли отправившуюся отдыхать. Зато увидел Тургу, сидевшую в одиночестве и без еды: то ли не голодна, то ли не желала навязываться – ни один из вариантов не показался стоящим. Прихватив с собой ещё одну плошку с остывающей на морозе похлёбкой, Лисандр устроился рядом и протянул еду Турге:

— Прошу Вас, отужинайте с нами.

Глупо утверждать, что его привела одна лишь забота – любопытство тоже влекло. И, в любом случае, он хотел бы чуть лучше знать человека, что поведёт их через горы, не славившиеся своим дружелюбием, особенно зимой. Впрочем, его больше поражало то, что за это бралась женщина – неужели нельзя найти более безопасные способы раздобыть себе на пропитание? Мало ли кто попадётся на этом пути или в попутчики – Лисандр вновь нахмурился. Может, поэтому с ней такая свора собак ходит? Что ж... выглядели они впечатляюще. Впрочем, пусть в голове гуляли одни вопросы, спросил он совсем другое: — Вам не холодно?

Потому что сам он кутался в тёплый плащ, и даже не казалось достаточным.
[sign]miserere mei, deus[/sign][status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon]

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-10-06 20:44:42)

+2

3

Чужаки смотрят недоверчиво, долго и Турга выдерживает их взгляды: каждый из них. Ей непривычно так далеко уходить от дома, но она ведь сама говорит: дом там, где её свора. А свора следует за ней по пятам. Не вся, конечно, а только её половина — пока другая верно сторожит землю что родители ей завещали.

Под ямой с костями лежат родители: а собаки ложатся сверху, укрывая собой холодную землю. И Турга, стало быть, спокойна — никакого зла никто не причинит её мертвой семье. Никакого больше того, что уже причинили.

Ведёт она караван недолго: чует, что лошади месят копытами грязь, всхрапывают — устало, что даже не сторонятся её, когда она подходит ближе — и не надо быть знатоком, чтобы заметить, что всем нужен отдых.

Она могла бы вести их и ночью, да вот только не выдержат они. Не сдюжат, тем паче зимой.

Она помнит место, которое ей отец показывал и ведёт их к нему по старой памяти: мимо незамерзающих ручейков и гнилых деревьев, спящих под снегом мёртвым сном. Турга бредёт, а собаки за караваном следуют, рыщут в земле, ищут след. Только одна сука с шерстью бурой и грязной скачет рядом и хвостом виляет. И Турга, вопреки привычке, даже не цыкает на неё.

Когда они доходят до места, где скалы возвышаются над головами, замыкая магический круг, почти никто не остаётся доволен. Турга хмурится, не понимая совсем — почему девушка по имени Илли губы кривит. Турга не заискивает и только плечами пожимает, мол, дело моё небольшое.

Вот только этот — Лисандр, кажется, Пэйтон — с нею соглашается и Турга благодарно кивает ему. А потом она находит себе место повыше, садится на камень и наблюдает: люди копошатся, бегают, огонь разводят.

Люди греются, а Турга смотрит на свои руки и с места не двигается. Она ждёт, пока троё её собак у ног уляжутся, обступят со всех сторон. И запах их немытых шкур перебивает аромат смерти, въевшийся в её кожу.

Турга молчит, сторожа чужой покой. Она сидит час, а потом и дольше, заменяя самого стойкого из часовых. Она смотрит как собаки её обходят лагерь по периметру, перекликиваются лаем меж собой.

Никто к собакам не подходит, не прикасается, никто кости им не кидает. Оно и не нужно, конечно, а всё равно — неправильно так. И сердцу больно — так Турге кажется.

— Разве учат лордов с простолюдинами ужин делить? — спрашивает Турга с заметным любопытством, не пытаясь оскорбить или обидеть, когда Лисандр подходит. Она ведь высокородного впервые встречает здесь, в Дагорте. Турга берёт миску из его рук и устраивает у себя на коленях, а собаки — встревоженные и лохматые — вскакивают и крутятся под ногами.

Турга бросает им хриплое: «можно» и они, сменяя друг друга, морды в миску суют.

— Коли что не так я извиниться могу. Но им ведь сейчас нужнее чем мне. И еда, и тепло живое. — Турга кивает на собак и ёжится, слушая слова чужие. Она не знает как ответить лучше и теряется, беззвучно шевеля губами.

— Я привыкла. — так она в конце концов говорит и поднимает тряпьё, открывая глаза. Турга смотрит на него, а кажется будто сквозь.

— Так ли вам нужно в эти горы?
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+1

4

Лисандр улыбается чужому любопытству – открыто и дружелюбно. Как в словах Турги сквозит один лишь интерес, так и в его улыбке лишь весёлость, без капли насмешливости. Он привык, что к высокородным относятся так, словно другие люди ниже рангом, богатством и положением, совершенно их не интересуют, и будет ложью сказать, что таких нет, наоборот в стенах одного только университета приходится сталкиваться с высокомерием и чванливостью каждый день. Нет, он не считает себя лучше их, замечая подобное и за собой, но в вопросе Турги невольно кроется ответ: его действительно учили иначе.

Ответить не успевает – мешкает первые секунды, а после улыбка медленно сползает с лица, сменяясь удивлением. Вместо того, чтобы насытиться, Турга кормит собак, прямо из своей чаши, словно, подобное в порядке вещей. Это настолько дико и непривычно, что трудно взять себя в руки, вместо этого взгляд прикован к лохматым псам, жадно тянущихся к еде, сопящих, словно дикие звери на охоте. Он забывается, и Турга, видимо, это замечает, хотя удивительно, что она видит за своими повязками. Её голос встряхивает, заставляя немного устыдиться – неправильно так смотреть, неприлично. Даже если происходящее выходит за рамки обычных приличий, на то он и лорд, чтобы держать себя в руках.

Лисандр кивает, и понимая, и нет. Если хозяйка не будет есть и лишится сил, кто же покормит этих псов – целую свору? Но спорить не хочется, да и глупо как-то лезть со своими советами к тому, кто явно с этими псами не первый день. Может, она перед самой встречей поела и больше не хочет.

— Меня учили, что люди нуждаются в нашей помощи и поддержке, — поясняет он негромко и аккуратно съедает ложку уже подстывшей похлёбки. — Не вижу ничего зазорного в том, чтобы делить с кем-либо еду.

На последних словах возникает странная мысль: если делиться едой означает выказывать своё гостеприимство, значит ли это, что Турга его отвергла, отдав еду псам? С таким ему ещё сталкиваться не приходилось, никто его подобному не учил, и это какая-то беспомощность – не знать, как верно реагировать. И потому Лисандр просто отмахивается от этой мысли, не желая забивать голову на ночь глядя какой-то ерундой. Бесспорно, хорошо, когда о приручённых зверях заботятся; голодай Трикс, он первым делом накормит её, а потом уже о себе подумает. Эта мысль успокаивает.

Спешно, но всё-таки не забывая о приличиях, уминает похлёбку – едва тёплое зерно с водой удовольствие более чем сомнительное, но выбирать не приходиться, ведь главное насытиться. И лишь небольшие куски мяса остаются на дне чаши нетронутыми. Когда Турга вновь заговаривает, Лисандр поднимает взгляд и замирает. Костёр обманчиво играет цветами, и в странных, раскосых глазах будто пляшут языки пламени – острые и опасные. И хоть и взгляды наконец сталкиваются, Турга смотрит сквозь, будто и не на него вовсе, ускользая – так завораживающе неуютно.

— Моей семье важно поддерживать купцов, — объясняет серьёзно, чуть нахмурив брови.

«Если они все покинут Редларт – станет совсем худо» – длинной паузой повисает невысказанная мысль, но пусть она останется лишь в голове. Незачем другим думать о бедствиях, что свалились на их город, благосостояние которого кажется всё более шатким, несмотря на все старания. Трудно винить людей, что думают о своей безопасности, особенно тех, что потеряли семьи в проклятой Пустоте, и спешат убраться от неё подальше. Его и самого постоянно терзают мысли о близости Пустоты к родному дому, к его семье, но он понимает отца. Это их город, их земли, и последними их покинут Пэйтоны.

Впрочем, это не единственная причина. Пусть из него с детства растили маркиза, наследника славного рода, корнями уходящего в далёкое прошлое королевства, но внутри что-то претило высшему свету, всей этой светскости и длинным речам, сопровождавших любые разговоры. Казалось, самое важное – наслоить как можно больше смыслов, подтекстов и полунамёков, лишь одно из которых окажется правдивым. На самом деле, даже правда не обязательна, важно намекнуть, что ты знаешь чуть больше, чем, возможно, следовало, играть фактами и чувствами. Другое дело люди простые, встречи с которыми на его землях никогда не предвещают плохого: с ними привычнее, приятнее и гораздо веселее – душа отдыхает. И интересно узнавать новых людей, смотреть на их быт и пытаться понять, как сделать его лучше, ведь чем довольнее народ, тем больше его стекается в родные земли. Даже на землях Берриганов, до Мориона, приятнее, чем в университете.

А ещё…

— Я бы хотел встретить паокаев или понаблюдать за сакронами, если выпадет такой случай. В наших землях их совсем нет, но вивисекторам они интересны, — Лисандр вновь улыбается, опуская взгляд и вылавливая куски мяса из тарелки. Он тянется к ближайшему лохматому псу, показывая ладонь с едой, и чешет за ухом другой рукой. В Редларте очень много собак: они помогают пасти, охотится и охранять, а для кого-то просто пушистые друзья. В их доме тоже есть псы, очень ухоженные, лоснящиеся, красивые, как и подобает зверью в знатных домах. Эти – совсем другие, но, как верно заметила Турга, точно также нуждающиеся в человеческом тепле.

— Вам не страшно в горах с такой сворой? Наверняка здесь немало тех, кто желает ими полакомиться, — задумчиво замечает, вспоминая, что как рахшасы для Редларта, так и сакроны вредили Мориону, стаями охотясь за овцами и коровами. Едва ли для них есть разница, кем именно полакомиться, если его можно поймать и утащить в своих цепких когтях подальше в гнездо.

Ещё до ответа Турги слышится низкий свист, вслед за которым поднимается небольшой вихрь холодного воздуха: Рал опускается на один из камней, резко взмахнув своими крыльями. Приближаться не спешит, поворачивает голову, оценивающе глядя на больших собак и их хозяйку, хрипло и недовольно клокочет – не доверяет.
[sign]miserere mei, deus[/sign][status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon]

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-10-06 20:44:23)

+3

5

Ночь холодная вступает в свои права. Наползает, раскидав по земле тусклый свет луны, прячущейся за чёрными тучами ежеминутно. Владения ночи необъятны, словно океан, а права её не оспорят даже боги. Ведь если не в горах здешних права её — то где же ещё?

Тени бродят у края лагеря, запускают языки под ткань наспех развёрнутых шатров. Турга оставляет Лисандра самому себе, смотрит пристально — от огонька к огоньку взгляд переводит, словно высмотреть что пытается. Она беззвучно шевелит губами: считает по головам.

Собаки её тянутся вслед за тенями, сторонятся костра и людских голосов. Огрызаются на ночь, высоко вздымая головы. Только те, что у ног её — спокойны. А другие — чуют кровь и плоть живую.

Закончив пересчёт, Турга молвит, едва-едва размыкая губы. И самой ей думается, что ветер сорвёт слова раньше, чем они успеют достичь чужих ушей:
— Я знала тех, кто считал будто за сакронами наблюдает. — Турга не мрачнеет и не сожалеет, хоть конец этой истории яснее любого солнечного дня. — Они ошибались: все как один.

Грязная ткань липнет к коже, оплетает плечи и взмах широких крыльев приносит Турге чувство промозглого холода — лёгкое, ласковое дуновение. Но холод не трогает её и она хватает собак за загривки, ощущая, как под пальцами её напрягаются их тела.

Нервы в струну разворачиваются, глаза горят алчно и голодно. Но Турга не пускает: держит крепко, да так, что сука под её правой рукой скулит и ворочается.

Извивается, словно червь замогильный в свежевскопанной земле.

Птица глядит на неё свысока, как те что лагерь в указанном ею месте раскинули, но Турга не на неё смотрит, а вглубь себя. Говорит, вплетая пальцы в слипшуюся шкуру, разглаживая жёсткие волоски.

— Жители местные говорят, что сакроны не природой зачаты. Говорят, что появились они на заре времён, когда люди не смели так глубоко в горы забираться. — голос Турги становится хриплым и грубым, а взгляд — растерянным. — В своём чреве их носила Мать всех чудовищ, а как родила и сама ужаснулась тому, какими уродливыми получились её творения. Чтобы другие боги её ужасных детей не истребили, она отнесла их в пещеры и спрятала, строго-настрого наказав охранять вход в Бездну.

Когда Турга к Лисандру свой взгляд обращает, в нём — холод пустой:
— С тех пор пор они и живут здесь. И каждый, кто подойдёт к ним поближе рискует стать мертвей вырезанной из камня плиты.

Она не просит отступиться, развернуться, покинуть горы. Не Турге это решать, не её это дело.

Но видит она исход той встречи, что человек знатный жаждет. Печальный исход.
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+2

6

Рал переступает с лапы на лапу, приподнимает слегка свои крылья, стараясь казаться ещё больше, чем он есть, и гневно клокочет, слегка вытягивая шею. Голову поворачивает то так, то эдак, не сводя взгляда с напряжённых, поскуливающих собак, которых неясно какими силами держит Турга, но и та не вызывает одобрения кериганна, в каждом его напряжённом движении готовность кинуться в бой, выцарапать глаза и сбросить со скал яростным напором. Да только видно, что в этой агрессии страха больше, чем злости, но именно он толкает на безумную готовность защищаться.

Лисандр хмурится, переводя взгляд с одного зверя на другого, и в колеблющемся свете костра замечает, как напряжена ладонь на собачьем загривке. Пёс вьётся и скулит, нетерпеливо подгребает землю лапой, но все его попытки тщетны – неожиданно поразительная сила. Хоть собак и принято считать самыми преданными существами и послушными человеку, но многие забывают, что у них всегда должен быть хозяин, иначе они сами возьмут вверх. Горящий взгляд и оскаленные клыками пасти – отнюдь не пустая угроза. Очевидно, в Турге есть сила сдерживать этих зверей, и так многих! Это восхищает.

Неожиданно и совершенно не к месту нахлынувшая восторженность также быстро растворяется в хриплом голосе Турге; Лисандр и Рал одновременно смотрят на неё. Взгляд её птице виден лучше, и кериганн почему-то складывает крылья, но не спешит приближаться к ним, наклоняя голову ниже, будто слушая и понимая. Лисандр тоже внимает, скользит взглядом по лицу Турги, изборождённом настолько глубокими тенями, пляшущими вместе с отблесками костра, что это невольно нагоняет жути, а ещё больше – её история. В Дагорте витает немало легенд и историй, и их становится всё больше после захвата мира Пустотой, но подобную слышит впервые, преисполняясь одновременно недоверием и праведным гневом. Если Семеро действительно желают уничтожения сакронов, разве смерть их – не великое благо для всех? Ах, если бы знать наверняка.

Ледяные алые отблески приковываю взгляд, пронизывая насквозь. Насколько костёр обжигающе горяч, насколько же холоден сейчас взгляд Турги – становится не по себе. Против воли внутри растекается холод, никак не связанный с зимой и резким ветром в горах, схватывает мышцы и остужает кровь; пусть по льду распустятся резные цветы страха. Дело совсем не в том, что он не подготовлен: существа изучались им очень кропотливо, пусть большая часть в теории, и слава богам. Сакроны сильны и опасны, способны убить самыми разными способами – это известно любому, кто хоть немного сведущ в вивисекции, иллюзий относительно их дружелюбия никто не питает.

Есть в Турге что-то дикое, горное, из-за чего так неуютно сейчас. Лисандр поводит плечами под плащом, одной рукой натягивая его на себя сильнее, лишь бы согреться, отогнать от себя морок, навеянный почти нечеловечьим взглядом. Ночь и неровный свет огня искажают слишком многое: лица, слова, взгляды. Не зря страшилки так любят рассказывать у костров самой глубокой, непроглядной ночью – почти такой же, как сегодня. Только Турга не непоседливый ребёнок, желающий развлечься, она необычно серьёзна.

На губах проскальзывает лёгкая улыбка.

Нельзя показывать свой страх, да и бояться сейчас нечего, они только в самом преддверии гор. Сакроны – дело десятое, как и паокаи, караван, а уж тем более Илле под удар не подставит, они должны добраться полным составом и в целости. Неясно, кто те люди, ради которых Илле так старается, едва ли в горах могут предложить что-то ценное купцам. Пусть так, их путь сюда ценен сам по себе, да и подъём дальше, глубже в горы представляется занимательным. Лисандр не тянется к горным вершинам также, как к степям или морю, но не понаслышке знает, насколько там красиво – настолько же и опасно.

Со страхом проще бороться злостью, так привычнее, но для чего обращать его против женщины?

— Если все погибали, то кто же рассказал миру о сакронах, кто поведал об их внешнем виде и силе? — мягко и рассудительно замечает в ответ, чуть склонив голову. Он не осуждает резких речей, не насмешничает, просто знает, что «никто» не существует. Всегда есть исключение: сильнее, выносливее, умнее, быстрее, подлее, в конце концов, просто везучее. Возможно, эти горы скрывают существ страшнее сакронов и других тварей, встречи с которым искать тем более не стоит, и то действительно ещё не рассказанные истории.

Рассказано действительно не всё.

Когда опаска растворяется в уютном треске костра и прекрасном крошеве звёзд над их головами, в историю получает заглянуть куда глубже. Дагорт под защитой и покровительством Семерых – то все знают. Об этом не говорят громко, но помнят двух проклятых богов, ложными дарами проникающих в сердца людей и атакующих подло из тени. Называют ли кого-то из них матерью чудовищ? Или то какие-то языческие боги, затерянные во времени и трусливо укрывающиеся в горах и сердцах прибывших с материка чужаков?

— Кто такая мать всех чудищ, Турга? – задаёт очередной вопрос и понимает, что на прошлый ответа нет. Впрочем, может, это в некотором роде больная тема, горы место неприветливое и жестокое, наверняка здесь многих теряют, как зверей, так и людей. Ему хочется узнать больше местных легенд и поверий, пусть они наверняка богомерзкие. Предана ли сама Турга Семерым? Вызывает сомнение. — И что такое – эта Бездна?

Откладывая плошку в сторону, Лисандр невольно ёжится, стоит плащу соскользнуть с колена. Совсем рядом с ним Турга, тепло которой дарят разве что собаки, и от взгляда на неё невольно становится холоднее. Неужели ей действительно так просто переносить местные морозы, они не кусают кожу и не проникают с ледяными объятиями под одежду? В этой таинственности возникает слишком много вопросов; она завораживает.

Рал по-прежнему за ними наблюдает: не нервничает, но и не подлетает ближе. В его взгляде, направленным на хозяина, словно бы неодобрение: в лагере тишина, кроме караульных все в своих палатках погружены в сон, пора и им уходить. Лисандр с трудом подавляет зевок, опасаясь этим задеть Тургу – ему интересно, но день этот слишком насыщенный.
[sign]miserere mei, deus[/sign][status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon]

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-10-06 20:44:00)

+1

7

Турга не понимает его снисходительности. Она смотрит, но не видит: её ладонь разжимается, а пустая миска сползает с колен. Звук падения звонок, но недолог — Турга кривит губы в явном неудовольствии — как и век любого человека.

Не её.

Она слышит его: паузы, что он делает. Слышит как дышит он, разливая вокруг себя жизнь.

Тёплую, как сердце в его груди.

Турга медлит с ответом, а потом размыкает губы нехотя, будто исподволь:

— Она древнее этого мира. Тщеславию её позавидует любой монарх, а блудливости — шлюха любая. — на краткое мгновение взор Турги разгорается ненавистью, но пламя это утихает, так и не отозвавшись злостью в голосе. — Сказал бы другой — грешно не знать покровительницу свою. А я скажу — не тянись, не знай, оставь саму мысль. Забудь.

Она отпускает собаку: уязвлённый зверь прячется, отходит в тени, но всё ещё смотрит на птицу плотоядно. Янтарные глаза переливаются, отражая тусклый свет звёзд, почти полностью сокрытых тучами, наползающими на горы с моря. Турга поднимается, возвышаясь над ним языческим идолом и шепчет на языке, что помнят лишь те, кто коснулся Бездны. Вспоминает потом, что понять он её не сможет и добавляет:

— Идём. — Турга говорит и в её словах прямое, беззаветное «ты».

Замки рушатся. Здесь, на окраине мира происхождение — пустой звук. Она знает.

И он тоже понимать должен.

Турга отворачивается, не повторяя приглашения и шагом неровным ступает к тропинке, уходящей к ущелью, сокрытому горами и узким, будто лоно девственницы, перевалом. Собаки за ней не идут, разбредаются по краям лагеря, скалят клыки на ночных зверей.

Утром они найдут много трупов и разорванных в клочья шкур.

Когда звук шагов чужих утихает позади, Турга останавливается — там, где тропинка уходит в сторону под резким углом и ведёт по хладному камню пальцами. Нежнее, чем к кому бы то ни было прикасалась.

Ждать она не станет.

— — —

Когда Турга поднимается выше и вы делаете по направлению к ней несколько шагов, из-за ближайшего шатра показывается знакомая вам фигура. Ошибки быть не может, это Илле. И Илле, кутаясь в одежды спешит к вам, не слишком ловко взбираясь по заваленной камнями тропе.

Илле растрёпана, её явно что-то подняло с постели. И выглядит она недовольной и растерянной. И чуточку, может, испуганной.

Она запыхивается, когда добирается до вас и щёки её красиво розовеют.

— Лисандр, постой. Ты ведь идёшь спать? — начинает она, стараясь не обращать внимание на удаляющуюся Тургу. Илле заметно смущается и старается говорить тише, чтобы никто больше не услышал: — Мне... Я не могу здесь спать. И я подумала, может ты... Может ты побудешь со мной рядом пока я не усну?

Илле смотрит на вас с надеждой и мелко трясётся, заслышав собачий вой.
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+3

8

Лисандр мрачнеет, не понимая о какой покровительнице идёт речь. Ему покровительствуют только Мать, защищающая детей, благословляющая матерей, приносящая плодородие почве, и Дева, наполненная любовью. И никто из них не связан с чудовищами, тщеславием и блудом – сомневаться не приходится. Любопытство сменяет подозрительность и неприязнь к словам Турги: кем бы не являлась эта Мать всех чудовищ, очевидно это какой-то языческий бог, такой же проклятый, как два других отверженных. Оскорбительно, что кто-то может посчитать его связанным с язычеством, но Лисандр не злится, уставший. Неясно, поклоняется ли Турга этому божеству, но в её словах нет почтения, только предупреждение – достаточно, чтобы не делать скоропалительных выводов.

Только её глаза в свете костров всё также отсвечивают алым: одновременно неправильными, пугающими и красивыми.

Поднявшись, Турга кажется сокрытой во тьме, над её головой наплываю тяжёлые облака, пожирая свет звёзд, и даже отблески от костра не освещают, а словно умножают тени. Против воли в голове так и вертится – язычество, будто всё вокруг им пронизано. Глубокий голос произносит слова, смысл которых ускользает, и от всего этого всё больше не по себе. Как никогда он ощущает себя незваным гостем в этих горах, где его не ждут, где ему не рады. Пусть так, уходить всё равно не собирается, и на предложение идти – незаметно в ночи кивает, медленно поднимаясь на ноги. Не из-за усталости – плаща, который приходится оправлять, прежде чем вновь закутаться. Негромкий свист поднимает Рала в воздух.

Он следует за ней, гадая, что именно ему хотят показать: ту самую Мать? Бездну? Сакронов? Сегодняшней ночью дано немало предупреждений, но любопытство всё равно велико, да и разве не интерес к чему-то двигает узнавать больше, познавать этот мир, сузившийся до размеров острова? Впрочем, для него другого мира никогда не было и не будет. Его не накрывает грустью, просто… иногда, особенно в моменты меланхолии, хочется быть чем-то большим, чем сыном маркиза.

Турга прямо перед ним, уходит в темноту, где шныряют тени её собак и, возможно, не только их, но это не трогает беспокойством, пока его не окликают. Обернувшись, он видит спешащую к нему Илле, хрупкую в ворохе одежд и обступающей её ночи. И останавливается, сделав несколько шагов навстречу в видимом беспокойстве: вдруг да что случилось? Впрочем, не слышно криков, нет беспокойства в лагере, но Илле может и не поднять тревогу – в девичьих головах иногда творятся невообразимые вещи.

Он улыбается, зная, что то не ласка – привычка быть вежливым, обходительным, особенно с дамами. Слушает внимательно, разглядывая её порозовевшее лицо, всматриваясь в обеспокоенные глаза, и отвечает не сразу – думает. Его интерес сейчас дальше, затерян между горных тропинок, где ждёт его Турга: её силуэт ещё различим, но кажется вот-вот затеряется где-то в темноте выскользнувшим из рук призраком. Покинув лагерь, он может открыть что-то новое для себя, спрятанное в ночи средь холодных камней.

Покинуть лагерь.

Отрезвлённый, Лисандр хмурится – не на Илле, на себя. Неужели действительно собирается уйти от лагеря, что поклялся защищать, оставить Илле, которой обещал помочь? Горы пугают и влекут, но цель совсем не в раскрытии секретов, от которых так и пахнет язычеством. У него есть обязательства, которые он не может нарушить. Нет, мог бы, будь неразумным мальчиком, думающим только о себе, но такая роскошь позволительна много кому, кроме него.

Он должен выспаться. Илле должна выспаться. И Турга тоже.

Он не должен покинуть своих людей посреди ночи ради одного лишь любопытства.

В конце концов, все они клялись в верности Пэйтонов. А такие клятвы всегда обоюдны.

— Я посторожу твой сон, Илле, — мягко замечает он, не касаясь её и не подходя ближе. — Возвращайся к себе, и я сейчас подойду.

Его слова звучат обещанием, которые он никогда не нарушает. Лисандр знает, как никто, что за словами нужно следить, каждое может ранить или оскорбить, а иногда и привести к смерти. И, конечно, он не намерен обманывать, но и не может позволить Турге покинуть их лагерь в одиночестве посреди ночи, а ведь вокруг снега и морозы. Пусть холод не касается Турги, или она лишь делает вид, пусть Турга живёт в этих горах и водит по знакомым дорогам да тропкам путников, она всё равно остаётся хрупкой женщиной.

— Погоди, Турга, — зовёт он громко и обеспокоенно. — Я не могу пойти.

Лисандра страшит, что Турга действительно исчезнет во тьме, и потому он спешит её остановить, нагоняет у камней, не скрывая беспокойства. В своих странных одеждах Турга кажется совершенно беззащитной перед ночью и морозами, но глубоко внутри зреет понимание ошибочности суждений. Разум и беспокойство недолго борются в нём – побеждает последнее. Освободившись от тяжёлого, из тёплых шкур, плаща, Лисандр накидывает его на плечи Турги; морозный воздух победно кусается через ткань.

— Я должен остаться, — повторяет он, меняя слова, но не смысл. Лисандр сожалеет, но не так сильно, как представляется: его обязанности всегда превыше желаний. — Пожалуйста, не покидай лагерь. И… доброй ночи.

С теплотой улыбнувшись, он оставляет Тургу и спешит к Илле, следуя своим обещаниям.

Он мог бы пойти, но не должен.
[sign]miserere mei, deus[/sign][status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon]

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-10-06 20:43:30)

+2

9

Когда Илле Майсон возвращается в шатёр, с неё слетает и наивность, и её — якобы — искренний страх. Она удовлетворённо цыкает и опускает руки, позволяя одежде скатиться на землю по плечам. Рябящие огоньки свечи рыжими отблесками путаются в её светлых волосах.

Илле довольна и недовольна одновременно и в целом — Лисандр ей не нужен. Будь он Берриганом — другое дело.

С Пэйтонами любой союз слишком шаток и недолговечен.

Но разве она может позволить, чтобы вниманием молодого лорда завладела какая-то шавка? Грязное отродье.

Взгляд Илле становится жёстким и злым, когда она забирается в постель и укрывается одеялом. Она размышляет: как далеко она готова была бы зайти, чтобы добиться успеха? Наверное, достаточно далеко. Но это уже не имеет никакого значения, ведь Лисандр выбрал её. Он сделал правильный выбор, за который она обязательно отблагодарит его.

Не сама, разумеется — в этом нет никакой необходимости. А вот замолвить ли словечко перед отцом?

Илле широко зевает и усмехается, торжествуя. Она всегда побеждает.

— — —

Турга слушает ветер. После — шаги.

Она не кривит губы, не отводит взгляд, не фыркает: она не издаёт ни звука.

Её одежда развевается, а холод обнимает за талию. Она не удивляется чужому решению и не говорит ничего, кроме:

— Выбор верный.

И голос её не звучит ни грустным, ни оскорблённым.

Когда Лисандр Пэйтон уходит, Турга не отвечает на пожелание доброй ночи. Она из почтения не сбрасывает его одежду сразу, дожидается пока он уйдёт. А потом — складывает на камне.

Когда ему пригодится — он найдёт.

Турга чует, её нюх всё равно что собачий в эту ночь.

Даже хотела бы если помочь — не смогла бы.

И всё же она не хочет.

— — —

Все ложатся спать, но спят недолго. Проходит часа два или три когда поднимается ветер и вой. Воют собаки: лают, носятся, скулят.

Когда вы, Лисандр, просыпаетесь и выходите наружу, крайний к подъёму в горы шатёр полыхает как самый большой костёр, что когда-либо инквизиция разжигала.

Тени снуют по лагерю, поднимая панику. И Турги, в отличие от её собак, нигде нет.
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+2

10

Когда Лисандр заходит в шатёр Илле, та уже лежит под покрывалами, и он не смеет тревожить её покой, но не уходит сразу, оставшись недалеко от выхода. Молча обдумывает сегодняшний вечер, перешедший в ночь слишком плавно – сколько уже на часах? Их ни у кого нет. Мысли его тревожны и разрознены: он думает о Матери чудовищ, о долгом завтрашнем пути, о Бездне, и о Турге. Она говорит «выбор верный» – он знает это. Его выбор всегда семья, вокруг которой крутится вся жизнь; даже когда он думает об учёбе, выбор падает не на безопасный университет в стенах городах, а на душную столицу, где вокруг один враги, но и немало полезных знакомств.

Иногда его усталость совсем не физическая.

Вскоре Лисандр уходит, возвращаясь в свой шатёр: недолгие прогулки по холодному воздуху сковывают пальцы, но ему приходится тратить время на поиски запасного плаща, прежде чем позволяет себе отогреться под покрывалами. Сон захватывает неожиданно быстро, кажется, даже не успевает коснуться головой меха. Знает, что до рассвета остаётся не так уж и много времени, чтобы отдохнуть полноценно, но даже несколько часов – большое благо. Тревожный, наполненный сомнениями день.

И он не прав – на сон ему отведено и того меньше.

Он просыпается не от криков, не от собачьего воя – первый клокочет Рал, прыгает на него тяжёлой тушей, кусает за ухо острым клювом; беспокойный мечется по шатру, внесённый и не способный вылететь сам. Сквозь его беспокойство продирается шум, от которого внутри холодеет быстрее, чем от скинутых покрывал. Лисандр собирается быстро, прихватив свой меч и плащ, он выбирается наружу, выпуская и своего кериганна, мгновенно взвившегося в небо – подальше от полыхающего огня.

Перед глазами рябит: яркие всполохи огня, снующие люди, и тени, что слишком плотны. Паника почти осязаема, она проникает под кожу, запускает свои корни в разум, желая его затуманить, и лишь больших усилием воли удаётся скинуть это оцепенение – потеряны первые десятки секунд. Он кидается к коням – те волнуются, фырчат, перебирают копытами, вот-вот готовы взвиться, попробовать сорвать оковы и сбежать. К счастью, они далеко от огня, и его призрачно белый в ночи Осколок признаёт хозяина. Лисандр знает – в толпе ему легко затеряться, в панике никто не разбирает ни титулов, ни званий, главное сбежать первому, и этого нельзя позволить.

По лагерю разносится низкий, утробный гул.

Лисандр отнимает рог, подъезжая ближе и глядя на замерших больше от испуга и неожиданности людей, но то ему и требуется. Его голос громок, приходится перекрикивать треск огня и вой собак, но в нём нет страха – только сосредоточенность. Нужно закидать огонь снегом, насколько это возможно. Нужно снять ближайшие шатры, чтобы огонь не переметнулся на них. Нужно проведать Илле и сопроводить её к лошадям, не покидая – ради её же безопасности. Найти Тургу для тех же целей. Его команды резки, а сердце бешено колотится в груди, единственное подтверждение его волнению.

Всего лишь пару часов назад он думал о защите своего лагеря.

Спешившись, он отдаёт коня одному из людей, пусть вернёт обратно, а сам кидается на помощь. Сидеть за чьими-то спинами, раздавая одни только приказы – не для него, не тогда, когда любые руки нужны. Огонь слишком ярок, его языки тянутся к мрачным небесам, полностью застелившим небосвод тучами, едва ли у них есть силы потушить его, но они в горах, не в лесу. Повсюду камни, повсюду снег, что оборачивается водой, когда огонь слишком к нему близко. В их силах спасти оставшееся, не давая огню новой пищи – пусть горит, отобрав себе жертву, но кормить дальше его никто не станет.

Лисандр знает, что зимой огонь не загорается сам по себе среди гор, и эта мысль колотится в голове, пока руки заняты делом. Никому в лагере нет пользы в уничтожении шатров и имущества, у них у всех одна цель. Кто-то с гор? В чём прок не пускать их дальше, явно погоняя обратно? В конце концов, они едут не просто с миром – с пользой. Впрочем, не стоит обольщаться, взывая к разуму, есть такие люди, что темны и глупы, им ненавистны вещи и люди из каких-то их странных и идиотических побуждений. Есть вероятность и обычной случайности – горит ведь один шатёр, не несколько.

К нему подходят со странными известиями – Турги нигде нет. То ли в толпе затеряна, то ли вовсе их покинула – в голосе так и сквозит неприязнь. А Лисандр хмурится, гадает, неужто действительно ушла одна в ночь? Эта мысль ему не нравится, но и что делать – не знает. В темноте в горах её не найти, ведь это она их проводник – не наоборот. Ночью в горах они совсем беззащитны, и только с рассветом смогут ориентироваться – благо, вернуться в Морион ещё могут.

Лисандр не знает, оставила ли их Турга, но боится этого.

На глаза попадается один из скулящих псов, и сердце преисполняется жалости. Нет, не может Турга их покинуть – как это, своих любимцев оставить? Для того ли их кормят, воспитывают, заботятся, чтобы потом оставить на попечении чужим? Так не должно быть. Лисандр опускает руку, гладит пса, тихо, почти не слышно остальным вопрошая: «Где твоя хозяйка?».

И громче произносит:

— Что с Илле?
[sign]miserere mei, deus[/sign][status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon]

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-10-06 20:42:20)

+2

11

Тропы здесь хоженые, даром что поросли травой. Турга идёт, не чувствуя ни ветра, ни холода. Горы зовут её — призывают её — и она кротка и послушна, как самый золотой ребёнок до тошноты образцовой семьи.

Её семья ныне — свора.

Она останавливается, смотрит на лагерь, пытаясь разглядеть людей в лощине, но ночная тьма скрадывает их маленькие силуэты, оставшиеся далеко внизу.

Глаза Турги застилает пустота, оставляя ей лишь алую, будто тлеющие угли, радужку. Она дома, это всё что значение имеет.

Она дома, пусть дом её разорён чужаками.

Здесь, на вершине забытой всеми скалы, алтарь красен от запёкшейся крови. Всё ссохлось, как души скептиков. Всё замерло — даже воздух недвижим.

Турга пересекает черту незримую и словно змея, что шкуру сбрасывает — скидывает с себя одежды.

Липкая ткань отнимается неожиданно легко, кое-где снимаясь вместе с клочками кожи и сочащееся чернотой мясо голодно смотрит в тёмно-серое небо.

В этих горах небо — цвета камня и землю от него не отличишь.

Без одежд, сковавших её тело раньше, Турга чувствует себя почти что свободной: она отнимает от тела руки, принимая ласкающий холод. И волосы её струятся по плечам, разглаживаясь от неприглядных колтунов.

— Габхар. — произносит она на грубом языке древних и горы отвечают ей гулом. И ветер внизу поднимается. Турга чувствует почти как треплет он расставленные шатры и прикрывает глаза, ложась на алтарь из сухих ветвей, выложенных в форме раскрытой ладони.

Это ложе принадлежит не ей, но чему-то большему.

Необъятному и необъяснимому, бесконечному — словно Ничто в начале времён.

Укладывая голову на сухую траву, окроплённую кровью, Турга складывает на животе руки и смотрит в небо, вдруг ощущая это странное чувство, что раньше ей испытывать приходилось очень редко. 

Безмятежность.

И хоть холод делает её тело неподатливым, кожа покрывается мурашками и грудь твердеет, отзываясь будто на ласку, Турга не позволяет себе пошевелиться.

Когда пыль проносится мимо, слетая с вершины скалы, она говорит с небом.

— Каллаг хум ша'агар. — произносит она, прежде чем горы начинают говорить с ней тоже, отзываясь дрожью земли.

Она прикрывает глаза и последнее слово срывается с её холодных губ:
— Лисандр.

И длинные черви-плети рвутся из её тела после, оплетая алтарь, и горы поднимают немыслимый вой.

— — —

Илле просыпается не сразу, а когда наконец встаёт, вслушиваясь в чужие крики, то застывает, так и не успев до конца подняться. Она лежит, немного приподнявшись на локтях и вглядывается в полутьму, понимая, что на неё смотрит в ответ огромный рыжий пёс. Он низко рычит, приоткрывая пасть и Илле вжимается в постель, не издавая ни звука.

Пёс воздевает голову, когда горы начинают говорить и тогда происходит то, что заставляет Илле забыть способность дышать.

Шкура слезает с боков пса и он сам словно становится больше. И морда его перестаёт напоминать собачью. На мгновение Илле кажется, что вместо собачьей морды она видит детское лицо, а потому — кричит, выскакивая из шатра и устремляя вниз — дальше в ущелье.

— — —

Мужчина лет пятидесяти первым находит, что ответить и разводит руками. На нём одни только штаны и видно, что из шатра он выскочил даже не одевшись, спеша помочь другим.

— Не видел никто госпожу Майсон, милорд. В шатре ребята смотрели — нет её. И ведьма тоже запропостилась.

— — —

Собака что рядом с вами — скулит и пятится, когда на фоне огня появляется силуэт.

Вы видите это и это видит вас.
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+3

12

Ветер поднимается над их шатрами, дёргает ткани и ерошит волосы в незримом недовольстве. Ветер – совсем некстати, он взметает снег и заметает любые следы, старается забить глаза пока лишь слабыми, белесыми песчинками, и, дай боги, на этом всё и остановится.

Встретить снежную бурю в горах – себя не найти.

Известие об Илле застаёт врасплох: всё это время, занятый помощью и работой, он считает, что та в безопасности под охраной его людей, а вместо этого – что? Прозевали, не углядели, потеряли, и хорошо, если прячется где-то среди шатров, а не бежит от огня куда-то дальше, кто знает, что в женскую голову может прийти? Рахшасы всех подери, куда могла подеваться одна девчонка из лагеря с обученными солдатами?

— И мне сообщают об этом только сейчас? — от охватившей злости и беспокойства его голос холоднее льда, сковавшего вершины гор. — Нем…

Он осекается, когда пёс начинает скулить.

Ему не нужно смотреть на собаку, чтобы понять причину беспокойства, ведь его взгляд сразу цепляет странную тень от костра: гротескную, искривлённую, отвратительную. Ей легко сойти за игры воображения, настолько она невероятна, если бы не одно, огромное «но».

И это «но» выходит на свет, оставляя в снегу тяжёлые следы от огромных, когтистых лап, количества которых не счесть, и едва ли стоит пытаться. Гораздо хуже его морда: омерзительная и вызывающая безотчётный страх не только огромными зубами и выдвинутой челюстью, но совершенно неясно, сколько этих голов на самом деле: кажется, одна пожирает другую. Есть ли у чудовища глаза, что оно видит?

В темноте, в зыбком свете костра казаться может, что угодно. Разум любит играть в шутки с тенями.

Легко обмануть глаза, но не обоняние: холод не забивает нос после быстрой, горячащей кровь работы. Чудище пахнет под стать своему виду – совершенно омерзительно. То ли ночь действительно слишком многое скрадывает, то ли у этого монстра нет кожи – только мясо, от которого и исходит этот запах. Проверять этого не хочется.

Создание не похоже ни на одно из известных, не попадает под любую из классификаций – это Лисандру известно точно. Что за проклятое создание, из чрева какого бога рождено! Очевидно, что очередного проклятого, языческого, возможно, упомянутого Тургой ранее.

На самом деле на этот раз ему совсем не любопытно. Охоты исследовать и наблюдать тоже не пробуждается.

Замирает всё и все; в глазах остальных слепящий и пронизывающий до окаменения ужас – только это удерживает самого Лисандра от паники. Потому что желание бежать безотчётно простое и самое лёгкое, но его учили иначе. Правда, как бороться с неизвестным чудищем, затерявшимся в неведении где-то среди горных высот, никто не говорил. Боится ли оно огня, или исходящее гнилостным запахом уже ничего не чувствует?

Тело сковывает холодом – то не страх, а заходящийся воем ветер. Вой этот отдаётся в горах, окружает со всех сторон, но Лисандру кажется, что исходит он от чудища. Встретили ли в его многочисленных лапах свою смерть Турга и Илле?

— Обороняйтесь, — цедит он, обнажая меч и перегораживая дорогу чудищу. Бежать кажется правильным, но он всё равно не успеет – обнажённая спина слишком лёгкая добыча. У монстра так много лап – какова же его скорость? Проверять её нет никакого желания, а для путевых заметок потребуется выжить.

Атаковать он тоже не спешит, не зная, с какой стороны зайти, но в лоб так глупо, ведь так легко нарваться на выступающую костистую челюсть с острыми, неровными зубами – словно пронзающее копьё. Если напасть со всех сторон, тогда зверь будет повержен?

Люди отмирают: кто отшатывается, кто хватается за оружие; паника не царит, но Лисандр чувствует – до неё очень близко, гораздо ближе, чем до этого твари. Тени мечутся вокруг неё, и всё вокруг кажется таким неожиданно зыбким. В юности своей он отгоняет саму мысль о смерти, наращивает в себе злость за пропавших Илле и Тургу.

Он просит Воина дать им всем сил и Неведомого уберечь.
[sign]miserere mei, deus[/sign][status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon]

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-10-06 20:33:28)

+2

13

Вам может показаться, что создание слепо — но оно смотрит прямо на вас. В нём чувствуется нечто древнее и мёртвое: в то время как живые существа дышат, мышцы их напрягаются, а уши пригибаются, это существо — недвижимо. Оно не склоняет голову, не поворачивает к вам своё длинное тело. Оно, кажется, замирает вместе с временем.

А потом один из солдат, охваченный паникой, решает что это хороший момент для удара. Его пика остра, он наносит удар по открывшемуся вдруг брюху создания и разрезает тонкую — словно у зародыша — кожу. Но кровь не сочится из раны. Кожа расползается, обнажая кости и плоть, а длинная кишка внутренностей провисает, теряясь в множестве лап.

Создание даже не кричит.

Его беззвучная ярость завораживает.

Вряд ли кто-то вообще успевает понять, как оно перемещается. Это происходит так быстро, что тот солдат, который нанёс удар, только и успевает что уронить своё оружие на землю и испуганно вдохнуть. Он, раскрытыми от ужаса глазами, смотрит на то как создание становится на задние лапы и поднимается во весь свой рост, в мгновение ока становясь чуть ли не вдвое выше человека. Голову солдата оно обхватывает двумя короткими лапами — в абсолютной тишине теряется даже отзвук трещащих в хватке костей.

А потом создание запихивает человека в распахнувшуюся клетку рёбер. Оно перемалывает, пожирает, будто ненасытная и необъятная утроба и уже спустя пару минут, всё ещё стоя на задних лапах, оборачивается к остальным.

В белых слепых глазах нет даже голода. Ничего, лишь Пустота. И само его естество будто бы поглощает любые звуки.

Вы замечаете, что оно не одно, что таких несколько: просто они стоят поодаль, на границе света и тени. Они не шевелятся, смотрят, но вам уже должно быть ясно, что это лишь иллюзия.

Затишье перед бурей. Короткий миг перед молниеносным броском.

Вы вдруг слышите крик Илле — откуда-то со стороны дороги, уходящей в ущелье. Слышите шелест осыпающейся насыпи и, кажется, слышите колыбельную. Она доносится до вас издалека, приходит со стороны тропинки, скользящей меж скал — в горы.

Колыбельная — не знак превосходства. Так поют дети, забившись в угол, когда им страшно. Так поют храбрецы, отправляясь на смерть. В этой колыбельной — страх, тоска и одиночество.

Этот голос вам незнаком, но, быть может, настолько сильно ветер искажает пение Турги.

Вы можете бежать. Или остаться.
[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/Bezimeni-1.1566125661.png[/icon]

+1

14

Это всё не на самом деле.

Не может быть правдой.

Разве хоть где-то упоминается нечто подобное?

Лисандр смотрит, потому что не может отвести взгляда, и этот ужас завораживает. Тварь, настигшая их в свете костра, с каждым мгновением кажется всё менее реальной: не живая вовсе, состоящая из ошмётков плоти, что так легко соскальзывают с костей, обнажая их – белых, не запачканных кровью. Как нечто подобное может вообще существовать, как оно двигается и живёт – если живёт. Воплощение тени, воплощение сумрака, воплощение ужаса – не живое существо.

Ему хочется стать вивисектором, и много времени уходит за чтением справочников и очерков – ни в одном из них не упоминается нечто подобное.

Нечто, что совершенно не боится удара острого копья. Нечто, что не видит и смотрит одновременно. Нечто, что имеет плоть, но не кровь. Нечто, что раскрывает рёберную клетку. Нечто, что пожирает людей в костяной ловушке.

Как такая анатомия вообще может существовать?

Каждое действие этой твари лишь усиливает ощущение нереальности происходящего: как сон, из которого невозможно вырваться. Омерзительный хруст ломающегося человеческого тела, тошнотворное чавканье – звуки доносятся словно издалека, а сам он плывёт в каком-то мареве. И одновременно не может пошевелиться. Ассоциации со сном настолько отчётливые, что почти хочется сдаться, оставаясь на месте – если «умереть» во сне, то в реальности получится проснуться, ведь так?

А если это всё же не сон?

Все вокруг скованны ржавыми оковами страха, не двигаются и смотрят так же тупо, как и Лисандр: со смесью первородного ужаса и отвращения. Если им собраться… если использовать огонь, дарованный Семерыми, они наверняка справятся с этой тварью, пусть и ценой нескольких жизней. Нескольких – не всех.

И тогда Лисандр видит других. Слившиеся с тенью они не двигаются – ждут. Не нападают первыми, но надолго ли это? Что их удерживает? Глаза первого кажутся слепыми, слишком белёсыми: возможно ли, что твари реагируют на движение и звуки, но видят не так хорошо? Ужас по-прежнему сковывает: пусть так, но что им мешает просто пойти вперёд и настигнуть своих жертв?

Мгновение – и всё меняется. Пронзительный, наполненный не меньшим страхом крик, колет в самое сердце; по телу бегут мурашки. И словно вторя этому крику с другой стороны раздаётся пение, наполненное тоской и не меньшим страхом. Тишина разбита в дребезги, и всё отмирает. Дрогнувшие люди стреляют, кричат «защищайте лорда», и всё вокруг заволакивает дымом прежде, чем ветер разрывает его в клочья. Ещё не паника, но очень к ней близко.

— Используйте огонь! — пытаясь перекричать шум и ветер поднимает голос Лисандр, хриплый и неприятный. — Отступайте!

Он не знает, какое решение будет правильным, не знает, что ему делать. Он точно знает, что нельзя бросать Илле и Тургу – пока они борются со своими чудищами, другие могут окружать их спутниц. Лисандр отступает и сам, хватая Крейга за запястье и не давая перезарядиться, тянет к себе и требует собрать людей, спасти Илле в ущелье. Он надеется, что в ущелье им обороняться будет проще, чем на крутых скалах в завывании ветра. Мысли в его голове слишком быстрые, отрывистые, но раздумывать некогда – ему совсем не хочется, чтобы одна из тварей так резко оборвала его жизнь или жизни девушек. Не сегодня.

Он зовёт с собой пса и с обнажённым клинком бросается в другую сторону, ухватив по дороге факел и мазнув им по костру, разжигая. Так он заметнее, но вера в силу огня неугасаемая; кем бы или чем бы ни являются эти твари, едва ли они – создание Семерых. А, значит, должны гореть, как и всё языческое. Если б было возможным залить их кипящим маслом или взорвать – но к чему такие вещи торговому обозу? Робким видением застилает глаза полыхающий к небесам шатёр, и отметается – подумает об этом позже.

Лисандр зовёт за собой людей, но слышат его не все; те, кто слышат – идут следом в горы. Они спешат, но вместе с тем постоянно сбиваются: приходится оглядываться, проверяя чудовищ, быть постоянно готовым защищаться и обороняться. На узкой тропе тварям сложнее напасть всем вместе – и это единственный плюс, но даже он тонет в невообразимом ужасе, что и не думает отступать со всей паникой, наоборот захлёстывая сильнее удавку на горле.

Этот страх всеобъемлющ: и живые-неживые твари, и раздробленные на два отрада люди, и затерявшиеся в горах Турга с Илле, и почти исчезнувшие из лагеря собаки, и незнакомые горы, и заметающий следы истовый ветер, и взмывающий к небу снег, застилающий видимость. Ему нужно быть сильным – и он старается. Сжимает в руках меч, цепляясь за это чувство как за что-то на самом деле настоящее; и в голубых глазах полыхает огонь без всяких костров. Пока беспокойство за других превышает собственный страх, силы находятся.

Над головами раздаётся пронзительный свит, почти утонувший в новом порыве ветра. Рал скользит впереди, показывая дорогу над скалами, но его силуэт кажется неожиданно маленьким для такой большой птицы – стихия слишком беспощадна даже к самым крепким крыльям.

[sign]miserere mei, deus[/sign][status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon]

+1

15

colossal trailer music — neiman's lullaby
Эти странные создания запаздывают за вами. Они хватают тех, кто не успел за вами последовать. Они рассеиваются по долине и их чёрные тела утопают в темноте. Только языки пламени вырывают из рук ночи их бока, их неправильные головы и лапы. Но ночь забирает обратно то что ей принадлежит. И очень скоро вы перестаёте разбирать, что происходит под вами. 

Вы теряете из виду то, что на вас напало; и столь же стремительно теряете из виду вторую группу. Добрались ли они до ущелья — вам неведомо и спуск вниз сродни самоубийству. Ваш путь лежит наверх: туда, куда раньше ушла Турга. Туда, откуда доносится колыбельная.

Вам кажется, что вы вот-вот начнёте различать в ней слова. Вам кажется, наверняка, что рано или поздно вы сможете понять, откуда она исходит. Но горы разливают звук по скалам: он звучит повсюду, вьётся вокруг вас и стекает вниз будто вязкое масло.

А потом: тропа исчезает за вами, стоит вам подняться немного выше. Обернуться — на её месте остаются скалы и старые деревья. И чёрные хлопья пепла, падающие в небо.

А потом: вы видите то, о чём шептались местные. То, чему никто не придал значения. Робкие чёрные тени, едва различимые на фоне ночи — прячущиеся за телами деревьев; стоящие поодаль. Таинственно недвижимые.

Они шепчут что-то и их шёпот неразборчивым гулом вливается в ваши уши. И лунный свет, ставший ближе к вершинам ярче и плотнее, будто тускнеет от их присутствия.

И всё же, чем бы ни были эти видения — а видения ли? — собаке здесь всё же спокойнее, чем внизу. Она принюхивается, припадает к земле и идёт вперёд, не оборачиваясь. Может быть просто тени не для неё — для вас.

Можете ли вы верить своим глазам?

Что, если не было никакого ущелья? Что, если вы с самого начала спали? Прикорнули в седле где-то в дороге и отбились от группы?

...что, если?

Когда вы закрываете веки снова и размыкаете их, то оказываетесь в одиночестве на вершине скалы. Алтарь — обращённые к небу ладони из старых деревьев и вонючей травы смотрит на вас, как смотрели тени. А Турга — обнажённая — не смотрит.

Все ваши спутники исчезли, словно их и не было. Словно вы, как лунатик, проделали весь этот путь в глубокой дрёме.

— Милорд?

От земли поднимается чёрный пепел и лапы густого дыма. И камни, и земля под ногами — непроницаемый чёрный оникс.
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+1

16

Лисандр оборачивается. Он смотрит, потому что должен смотреть, потому что умирают его люди. Те, что вверяют свои жизни, и их сохранить не удаётся – Лисандр не знает как. И всё ещё не уверен, правильно ли поступает, спеша наверх, вместо того, чтобы остаться внизу с остальными.

Отсюда чудища похожи на чёрные пятна, не звери вовсе – тени. Они кружат в темноте, сливаются с ней, порождают самые неприятные ассоциации, связанные с домом. С Редлартом, что поделила надвое Пустота. От этой мысли холод ужаса накрывает новой волной.

Он оглядывается до тех пор, пока происходящее внизу не становится бело-чёрным маревом. И тогда остаётся один путь – наверх. Они спешат, поскальзываясь на камнях, но не выпуская из рук оружие; огонь трепещет на сильном ветру, лишь каким-то чудом не погаснув и спасая от подступившей со всех сторон тьмы. Их ведёт песнь, что разбирается о камни и теряется в снегах. Странные слова дразнят скорым узнаванием, но неизменно ускользают, не позволяя их постичь.

Когда-то безумно давно ему пели колыбельные перед сном, успокаивая и расслабляя. От этой же – мурашки стынут льдом, до того странно и нереально звучит.

Потому что реальность растворяется в этих горах.

Бросая взгляд назад, Лисандр не видит тропинки. Леса и камни – не пройти обычному человеку, не ночью и не во время зимы. Вокруг него пепел – чёрный, словно обмазанный сажей. Словно те тени, что остались далеко внизу. И пепел этот движется, поднимается вверх, игнорируя свою природу.

Невозможно. Словно посланный проклятым богом кошмар, вязкий и утягивающий в себя с головой. Кажется, что не выбраться, потому что выхода попросту нет. И выбора у него больше нет – остаётся только идти вперёд, туда, где ещё виднеется тропа.

Или же прыгать вниз.

Впереди него тоже камни и деревья. А за ними – тени, робко выглядывают, словно прячась, словно чего опасаясь. Или кого – едва ли Лисандра. Как и колыбельная, ему пытаются что-то сказать, воздух начинает гудеть; как и с колыбельной – слов не разобрать. Шёпот вокруг него сводит с ума. Если это не сон, то значит разум просто покидает его – иных объяснений нет.

Цепляясь за него, цепляясь за настоящее, Лисандр нагоняет пса, потрепав за ухом. Рыжий на снегу – тот же огонь в его руках, и этот цвет успокаивает. Совсем немного, ровно настолько, чтобы отчаянная мысль кинуться вниз по скале – броситься со скалы? – покинула его.

Сон или сумасшествие? Разве могут тени существовать отдельно от людей, разве могут тропинки просто исчезать? Ему хочется, чтобы всё это прекратилось – немедленно. Чтобы горы вновь стали горами, а леса состояли из деревьев без человечьих теней; чтобы ветер прекратил выть, а голоса виться вокруг него сбивчивым шёпотом.

Закрывая глаза, Лисандр мечтает о том, чтобы проснуться. В своей постели, в караване на подходе к Мориону, на их последней стоянке, что теряется где-то внизу – где угодно. Он стискивает веки так сильно, что под ними пляшут разноцветные, в большей мере алые, искры, и тупой болью отдаётся выше бровей. Как маленький ребёнок, что прячется от ночных кошмаров с головой под одеялом. Только на этот раз вместо тёплых покрывал – беспроглядная тьма.
Он открывает глаза.

Вокруг никого: ни людей, ни теней, лишь странный и явственно языческий алтарь, окружённый клубящимся дымом, что исходит из земли – такой же чёрной. Всё вокруг него слишком черно: и этот дым, и земля, и вьющийся пепел, напоминающий костры инквизиции – как её жара сейчас не хватает. И лишь на алтаре светлое пятно, к которому Лисандр тянется. Он слышит голос, и он узнаёт.

Он боится, что всё это не сон.

— Турга? — осипшим голосом вопрошает, делая нетвёрдые шаги вперёд. Она не поёт – её ли это колыбельная? Что же она делает тут, в этом языческом месте, одна? Его пугала мысль, что с Тургой что-то произошло, но сейчас его ужасает то, с каким равнодушием она лежит в алтарной колыбели, окружённая темнотой и пеплом. Светлое пятно – её обнажённая кожа.

Турга обнажена, теперь Лисандр хорошо её видит, и его обдаёт жаром – не от любования, а невольного, затмевающего разум ужаса. По покрытой мурашками коже расходятся трещины, местами обнажая плоть: это дико, это неправильно, живое тело не может быть таким. Впору перестать верить своим глазам – не иначе подводят вместе с разумом.

Вместо молитв он каждый раз повторяет про себя: так не бывает.

— Турга, — Лисандр опускается к ней, в его глазах смятение и страх, но вместе с ними потаённая жалость. Она не успевает раскрыться как следует, подавляемая более сильными эмоциями, но всё же робко отзывается где-то изнутри. — Что с тобой?

Ты, именно ты – не вы. Он и не представляет, как иначе.

Как во сне всё произошедшее ранее медленно забывается. Костры, разговоры, чудища и побег – всё это в тумане, будто и не с ним происходило. Или настолько давно, что память медленно подтирает ненужные воспоминания. И всё же кое-что он помнит. Помнит, как Турга обещала ему что-то показать, а после – исчезла. А он всё равно пришёл.

Их окружает тьма, сотканная из пепла, дыма и земли. Здесь, в этой тьме, когда больше не приходится бежать, страх медленно притупляется, зарывается куда-то глубоко и затаённо ждёт. Кажется, что боятся нужно всего вокруг – и он не может, его не хватает. И потому неотрывно смотрит на Тургу, в её лицо, позабыв об остальном. Она одна кажется чем-то настоящим, чем-то, что ещё связывает его с событиями тихого вечера.
[status]praise the death[/status][icon]https://i.ibb.co/NKB1Zgm/llll.jpg[/icon][sign]miserere mei, deus[/sign]

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-10-19 22:57:12)

+1


Вы здесь » Дагорт » Сюжетные эпизоды » 10, месяц ветров, 1810 — катастрофы, замершие в полушаге;