ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 11, месяц дождей, 1810 — may the bridges I have burned light my way


11, месяц дождей, 1810 — may the bridges I have burned light my way

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://s5.uploads.ru/k7wHj.jpg


Лисандр Пэйтон & Клифф Холджерif you call out loud, will it get inside
through the heart of your surrender to your alibis

Неприятности ночи продолжают неприятности утра: рассвет приносит отнюдь не долгожданный сон, но новый шквал сомнений и пронзающий страх. Лицом к лицу с тем, кому привык доверять, вынужденный отступать.

0

2

К рассвету город вновь оживает: суетятся первые ремесленники, открываются лавочки, и разливается запах свежего хлеба откуда-то из-за угла; в животе невольно урчит – бессонная ночь ещё и голодная. Соблазн перекусить перед возвращением успешно подавлен, смят и отброшен в сторону, ведь нужно возвращаться домой. Получается не слишком быстро, усталость даёт о себе знать, давит на плечи и сковывает ноги, а продолжительное отсутствия сна туманит голову, наливая веки свинцом. Не первые не спать долго, но не часто подобное сопровождается настолько выбивающими из колеи событиями. И усталость не физическая даже – моральная.

Взгляд блуждает по камням и выбоинам, по грязи, не до конца высохшей после вечернего дождя. Ничего из замеченного не заполняет разум, не цепляет взор, оставляя равнодушным. Словно вместо души выволоченная, выжатая тряпка с оставшимися тёмными разводами на ней. Думать и не хочется, вновь переживать, измышлять, слишком уж тяжко, грустно и тревожно. Правда мрачным грузом осела на сердце: не о Стоуне, не об его отношениях с дядей, а то, что ради последнего Лисандр, кажется, готов отступиться от самого себя и собственных убеждений, с которыми живёт столько лет. Это пугает настолько же, насколько и перспективы рассориться с Хэмишем, когда только начинаешь его понимать и находить общий язык. И ведь ещё неясно, почему тот доверяет осквернителю. «Эксцентричный» – одно из самых метких (и мягких) слов, которыми ему описывали дядю, и одно из немногих действительно истинных.

Путь до общежития кажется вечностью, разбитой на долгие и схожие между собой мгновений. Усталый разум больше не трогают вкусные запахи, становящиеся всё сильнее, настойчивее; не трогает разлившийся розовым безумием рассвет; не трогает громкий смех и суета прохожих. Детали подмечаются сами собой, но ничто не откладывается в памяти, мгновенно ускользая. И шаг какой-то механический, продиктованный привычкой возвращаться каждый раз в место, ставшее временным домом.

Как же хочется просто упасть в постель, а очнувшись, обнаружить сегодняшний вечер среди обычных мороков сна.

Узорчатые ворота не радуют глаз и не вызывают никаких эмоций, лишь короткую и разражённую мысль: наконец-то. Предчувствуя скорый отдых, Лисандр невольно ускоряется, становится немного внимательнее, кивнув пару раз редким студентам, не сбивающим свой ранний график даже в выходные дни – странные люди, но очевидно очень дисциплинированные. Обеспокоенные взгляды не трогают: слишком вымотан, чтобы записывать их на свой счёт, пусть причин для этого предостаточно. Потом подумает, потом разберётся.

Прокляв свою идею не жить на первом этаже, впрочем, не первый уже раз, Лисандр начинает медленный подъём наверх; под ладонью шелестит мрамор, а в глаза неприятно бьёт солнечным светом из широких окон. Настроение падает на несколько градусов вниз от отметки «всё равно» до «отвратительно». Ещё с самого начала, с полуночи этот день не приносит ничего хорошего, и продолжает ничем не радовать. Впрочем, ему только предстоит убедиться насколько эта мысль истинна.

Коридор тих и пустынен – обычное дело ранним утром. Этот факт приносит только облегчение, благо, если все спят, и никто не станет задавать лишних, неудобных вопросов, на которые отвечать не хочется. Ему и так по пробуждении придётся как-то увиливать, менять темы, сводить к шуткам, лишь бы всерьёз не затрагивать сегодняшнюю ночь – то ещё испытание. И какое благо, что настигнет оно после сна, а не до этого, ведь наверняка и все остальные отсыпаются после бурной и неожиданно яркой на впечатления ночи. Есть надежда, что подобных вечеринок больше никогда не предвидится.

Он совсем рядом, почти открывает свою дверь, мысленно находясь уже в постели, как открывается соседняя, выпуская двух инквизиторов – молодых, но уже с суровыми, пусть и отстранёнными лицами. Лисандр встречается взглядом с первым из них, с синими глазами и россыпью тёмных веснушек на лице, что, впрочем, не делали облик ни милым, ни нелепым. Первое безотчётное желание – сбежать. Не мысль, не здравое размышление, а инстинкт, напоминающий, что он уже отступился от религиозных парадигм; что он грешен, и инквизиторы это точно почуют. Ему совсем не хочется общаться с ними сейчас, он просто не готов, не знает, что сказать, а потому замерши стоит в коридоре, не решаясь заговорить первым. И ведь всё равно не сбежит, не так ли? Это глупо, трусливо, подозрительно. А его не в чём подозревать, совершенно.

За их спинами Лисандр видит Клетуса, сделавшего страшные глаза прежде, чем дверь захлопнулась, и лишь усилием воли удалось сдержаться, не вздрогнуть. Инквизиторы вежливы и доброжелательны настолько, насколько это возможно для их профессии, все трое обмениваются сдержанными любезностями, прежде чем Лисандра приглашают в его же комнату. Поговорить. От этой перспективы холодные мурашки проходятся по спине; с каких пор ему страшно в присутствии инквизиции? В общем-то, с этих самых.

Комната встречает их совсем не аристократическим порядком: пусть вещи на своих местах, а вот постель изрядно помята, и даже гадать не приходится о причинах – Трикс спрыгивает с неё и мчится к хозяину. Она недовольна и возмущена, что так долго приходится сидеть одной (!) в закрытой (!) комнате – это видно по взгляду и встопорщенному гребню. И потому жалуется, ловко забираясь по его ноге и охватывая её всеми своими лапками, да так быстро и цепко, что Лисандр невольно шатается, упирается ладонью в косяк, резко выдыхая. Кружится голова.

Инквизиторы дышат в спину, вызывая нервозность, и собственная неловкость, пусть из-за Трикс, сейчас особенно раздражающа. Лисандр прикрикивает на неё, и выражение на морде Трикс меняется: от возмущённого к очень обиженному и печальному, а глаза широко распахнуты. Резко становится совестно, когда та сползает и отворачивается, опустив гребень вниз, но времени её успокаивать нет. Успеется, пожалуй, и хорошо, если обиженной она не станет путаться сейчас под ногами – просто не до этого. Пока есть эта пауза – отряхнуть штаны, извиниться, дойти до стула, куда ему любезно предлагают присесть – Лисандр напряжённо думает о том, что они знают и что должен знать он, а о чём даже упоминать не стоит. Наверно, о том, что они с этим осквернителем уже знакомы – точно нет.

Вдох-выдох. Успокоиться.

Его не в чем обвинять.

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-07-20 22:56:01)

+1

3

Они были против. Клифф явился незваным гостем, зацепился за едва не прошедшую мимо информацию — и его тут не ждали. «Мы справимся, инквизитор Холджер, но раз уж этот вопрос для вас важен, мы будем держать вас в курсе». Предложение помощи — это прекрасно, но не когда этой помощью нельзя руководить. Некоторые инквизиторы третьей ступени не терпели других мнений, а они — другие мнения — неизбежны. Еще бы они так просто смогли бы избавиться от раздражающего их инквизитора Холджера, да? Клифф усмехнулся, нервно — маленький триумф не перебивал практически полного бессилия.

Лисандра похитили. Прямо со студенческой вечеринки, и не кто-то там — осквернитель, почему это дело и дошло до Инквизиции, оттеснив на второй план гвардию и еще дальше сплетников. Пока никто не знал. Впрочем, как и никто не знал, что это был за осквернитель и какие цели он преследовал. Выкуп напрашивался как самый очевидный мотив — наследник рода Пэйтонов стоил бы дорого.

Но со слугами темных богов никогда не было все так уж предсказуемо.

Со слов тех, кто там присутствовал, выходило, что осквернитель объявился на их вечеринке в самый разгар, никто так и не понял, как он туда попал: был ли там с самого начала, спрятавшись за маской, как и другие гости, или же пробрался в дом с помощью своей магии. Гвардия пыталась составить список приглашенных, но понятно, насколько низкими были шансы: на вечеринку пришли и сами студенты, и их друзья, и знакомые этих друзей, скорее всего гостей даже никак не проверяли. Чего хотел осквернитель, тоже единого мнения не было. Он запугал их — все говорили про теневое чудовище, и хотя описания разнились, это было похоже на способности осквернителей. Потом, судя по рассказам, он начал проводить ритуал, который непонятно завершился или нет, а после переключил свое внимание на Лисандра. Почему именно он, опять же, неизвестно. Казалось, будто осквернитель забрал того, кто больше ему понравился. По крайней мере, своего имени Лисандр не называл. Разве что его могли узнать в лицо? Может быть, может быть.

Клифф не мешал допросам, но внимательно слушал — и не верил этим до смерти перепуганным студентам. Не он один, иначе бы инквизиторы не запирали бы их в собственных комнатах, запрещая выходить. Да, страх мог заставлять их преувеличивать, запинаться, бегать глазами по комнате, словно тот осквернитель вдруг пришел бы за ними снова — это так, но было и кое-что надежнее их слов, оно не терпело лжи. Ритуалы не обманывали. Осквернитель мог не уметь читать, писать или считать, но ритуал для своего бога он провел бы безукоснительно. Инквизиторы, осматривавшие особняк, в котором все и произошло, сошлись на том, что и ритуалом это было сложно назвать. Ну и так кого же на самом деле боялись эти детишки?

Но как бы то ни было, Клифф просто терял время, выслушивая их сбивчивые рассказы. Они не помогали. Можно было бы присоединиться к гвардии, подключить своих людей, лишние руки не помешали бы: область поиска огромна, даже если речь только о столице, но если осквернитель подался за пределы — это вовсе будет как иголка в стоге сена. Или можно было дождаться условий сделки, если все же целью было получение выкупа, и использовать свежие зацепки. Клифф склонялся больше к этому варианту, умение ждать — отличный союзник, но этого не потребовалось.

Пришла неожиданная новость: Лисандр вернулся. Сам, на своих двоих.

Что же, тогда  лучше бы с ним говорил Клифф.

— Мы же оба понимаем, что мне он доверяет больше, инквизитор Рогерс? — надавил Клифф, негласно напоминая и о злополучном голосовании о необходимости проверить короля, и о дружбе с Пэйтонами. Этого хватило.

В комнату Лисандра он вошел один — и один он и планировал остаться. В отличие от Рогерса младшие инквизиторы оказались сговорчивее и не рискнули с ним пререкаться. И еще до того, как двери за ними закрылась, внимание Клиффа было полностью поглощено Лисандром: он разглядывал его, смотрел пристально — внешне все было в порядке, но и бесследно эта ночь пройти не могла.

— Ты здорово всех перепугал, — сощурившись, начал Клифф, хотя затем его взгляд смягчился: — Но рад, что ты вернулся. Расскажешь, что случилось?

+1

4

Ещё час назад надежды тешили, что дома – в общежитии – всё будет решено. Отдых и сон, а все проблемы сами собой растворятся на рассвете, в новом дне, вычёркивая горести и сложный выбор этой ночи. Вечеринку и встречу со Стоуном просто хочется забыть, как кошмар, что без приглашения приходит по ночам, врываясь в чужие сны. Стоун и есть тот самый кошмар, от которого стоит избавиться, но помятуя слова дяди сходу рубить не получается. Им ещё только предстоит всё это обсудить, и Лисандр жаждет этой встречи.

О чём действительно позабыто – он сам отправил за инквизицией. Поднявшиеся расследование неожиданно, несмотря на всю свою логичность, и совершенно выбивает из колеи: что делать, о чём думать? У него нет ответов ни на один из вопросов даже перед собой, не говоря о людях сторонних, но способных тебя осудить. И им есть за что. Понимание этого сковывает, в горле пересылает до боли, и остаётся только сглатывать – даже заговаривать первому страшно, и необходимость дать пояснения, рассказать свою историю ужасает поболе тени Стоуна в эту злополучную ночь.

Если бы только дядя не выказал своей привязанности в тот дождливый вечер.

У Лисандра нет объяснений: ни почему выбор пал на него, ни почему он жив и здоров, смог вернуться в университет. Правда в его случае вещь слишком болезненная и убийственная, он и сам к ней не до конца готов, не успевает обдумать всё до мелочей, не успевает принять правильное решение, возжелав отложить его на утро и свежую голову, но неприятности жизни настигают его гораздо быстрее. И лишь небольшой просвет: от него не успевают потребовать ответов, как открывается дверь, отвлекая на себя новым лицом.

На пороге Клифф Холджер, инквизитор третьей ступени в своих облегчённых, но всё также же чёрных доспехах.

Облегчение захлёстывает с такой силой, что это невольно отражается на лице, но уже через секунды его сменяет ещё больший страх, камнем придавивший сердце. Пока Клифф переговаривает с инквизиторами, мысли в голове лихорадочно мечутся от радости встречи и надежды, что на его едва ли станут давить, до понимания обречённости происходящего и коробящих непринятых решений. Страшно говорить правду, но и лгать, глядя в глаза родному человеку, просто отвратительно. Клифф так часто бывает у них, что почти воспринимается членом семьи, пусть по крови их ничего не связывает, но от того не менее тошно.

И времени совсем не остаётся.

— Клифф, — начинает он приветствие охрипшим голосом и невольно замолкает – в горло словно иголки впиваются. Тепло в тёмных глазах не согревает, наоборот берёт озноб – не внешний, но внутри всё перетряхивает. Этот взгляд обезоруживает лучше любой угрозы, и Лисандр под ним беззащитный, растерянный ребёнок, своими мечтами и желаниями грозящий пошатнуть спокойствие в мире, где осквернители должны уничтожаться во славу Семерых и мира – и это правильно, он знает, он следует этим заветам. По другую сторону от Семерых, необходимой истины и Клиффа – его дядя, с которым они знакомы всего лишь несколько дней, из которых виделись раз. И Лисандр не готов вызывать его гнев, нарушить то хрупкое равновесие и понимание, что установилось после их диалога. Не может позволить окончательно отвернуться от семьи, готовый распахнуть свои объятия. Он должен был пойти к дяде со Стоуном, прежде чем возвращаться сюда, получив все ответы, но ошибка уже допущена. А одна, как известно, может начать целую цепь новых.

Неожиданно на выручку приходит Трикс: забыв об своей обиде, она с весёлой трескотнёй бросается к Клиффу, цепляется лапами за наросты на доспехах, встав на задние. Гребни на голове встопорщены, взгляд сияет, а в уголках рта начинает пузыриться ядовитая слюна, что, впрочем, её не смущает. Одна из лап тянется выше, стараясь уцепить чужую руку в довольно требовательной манере ожидая ласки. Трикс чрезмерно дружелюбна и быстро привязывается к людям, которых часто видит, и временами это вызывает опасения, но сейчас скорее лёгкую, совсем не к месту, и нервную усмешку.

— Трикс, спокойнее, — впрочем, приказ игнорируется обиженным кайнуром, а сам Лисандр морщится от боли и хрипоты своего голоса. Поднявшись, он обходит развёрнутый стул и достигает стола, налив в стакан немного воды из бутылки. Пальцы немного дрожат, выдавая собственную нервозность, но ему удаётся не только ничего не разлить, но ещё и довольно быстро выпить, не подавившись. Вода смягчает горло и остужает, но не приносит никакого облегчения, потому что молчать всё равно не получится. И решение, несмотря на все метания, уже принято.

Отставив стакан в сторону, Лисандр разворачивается и опирается на стол, не желая садиться обратно. Клифф и без того его намного выше, а над сидячим вовсе возвышается, и это неприятно давит. Пальцы сжимают дерево, лишь бы успокоить в них дрожь, но это не помогает замедлить бешено колотящееся сердце, словно намерившееся разорвать грудную клетку и сбежать от хозяина-дурака. Несмотря на духоту комнаты – никто не открывает окон – ему холодно, и холод сковывает не только тело, но проникает в трепещущую душу.

— Думаю, ты уже знаешь, что на нашу вечеринку проник осквернитель, — начинает Лисандр уже не таким севшим и на удивление совсем не дрожащим голосом. Сухие слова срываются с губ неожиданно легко, за ними нет эмоций, и потому кажется, что они звучат более чем нелепо. Его спрашивают, не требуют, и потому стоит отвечать, но не вдаваться в подробности и не путаться. Потому что эмоции никуда не денутся, они тут, ехидно улыбаются за плечом, ждут любого неверного слова, чтобы окунуть в страх с головой. — Он забрал меня с собой, когда понял, что скоро прибудет инквизиция. Его лицо было скрыто, как и у всех остальных, я так и не увидел его без маски.

Медленный выдох. Он знает, что от него ждут продолжения этой истории, самой интересной и самой спорной части – как же он смог сбежать? И не спешит рассказывать сам, дожидаясь вопроса, на который у него есть ответ, но настолько скоропалительный, что иллюзия его простоты может легко рассеяться под градом новых вопросов.

+1

5

Они чаще виделись в Редларте, чем в Дагорте, и было что-то неправильное в том, чтобы наконец встретиться здесь именно при таких обстоятельствах. Но кто бы мог подумать — слова, сопутствующие всему, что выбивалось из привычного ритма жизни. И да, кто бы мог подумать. Кто бы мог подумать, что Лисандр познакомиться с осквернителем — и не будучи зрителем на его казни. Впрочем, это возможно будет в будущем. Если осквернители потеряли страх настолько, что суются в столицу и действуют так открыто, однажды их поймают. 

А Лисандр мог помочь ускорить этот процесс.

Налетевшую на него Трикс, Клифф встретил усмешкой, позволяя ей опереться на него. Он подставил ладонь под морду, и кайнур улеглась, не спуская с него любопытного взгляда — только под пальцами ощущалась тихая вибрация, исходящая из ее горла. Со стороны Трикс походила на дружелюбного пса, но обмануться было просто. Клифф хорошо помнил, как она ходила вокруг него кругами, когда они только познакомились, любопытство — оно было и тогда, только настороженное. И даже, пожалуй, обоюдное. Клифф относился к вивисекторам с почтением — сам он никогда не ладил с животными, кроме как с лошадьми и собаками.

Слегка поглаживая чешуйчатую шею, Клифф снова вернулся к Лисандру. Он отвлекся ненадолго — за это время тот успел промочить горло водой. Волновался. Не нужно особой наблюдательности, чтобы понять это. Лисандр многое пережить, что именно — это Клиффу предстояло выяснить, однако он не сомневался, что тот вернулся не со светской прогулки под луной. Хотя… это было бы забавно. Теперь, когда Лисандр был здесь, Клифф мог позволить себе такие вот шутки. Когда все позади, смеяться легко. Конечно, только для него одного.

Лисандр начал говорить, голос его не выдавал ничего — ни волнения, ни страха, он был до ненормального спокойным. Клифф неторопливо кивнул. Ну и монстра ты вырастил, Киллиан. Сам Клифф, впервые встретив осквернителя — уже в зрелом возрасте, будучи инквизитором второй ступени, — был после куда более… эмоциональным.

— Именно поэтому ненавижу маскарады. Никогда не знаешь, кто окажется под маской, — проворчал Клифф. — Что было потом?

+1

6

Трикс кажется такой расслабленной, она тянется к Клиффу за лаской и крепко за него цепляется несколькими лапами, явно не держа в планах его отпустить. Глаза довольно зажмурены, кайнур буквально излучает собой счастье. Трикс дружелюбна сверх меры, пусть никогда сразу не лезет требовать ласки, присматриваясь до тех пор, пока не понимает – можно. Уже и не вспомнить, в какой именно день она принимает Клиффа за своего, но с тех самых пор прохода не даёт, выражая свою приязнь любыми способами.

Наверно, это был какой-то солнечный, светлый день. Хочется хороших дней в воспоминаниях.

Клифф же спокоен, когда он говорит – в интонациях не ощущается подозрительности, нет в них и требований. Они словно просто общаются о каких-то более приземлённых вещах, а не о проклятом осквернителе. Как в Редларте, наполненном не только горестями и бедами, но и пронизанный теплом; и от этого только холоднее.

Они, Клифф и Трикс, стоят рядом – и Лисандр кажется бесконечным далёким от них.

Страх воет в нём на разных тонах, перемешивает мысли, и от того говорить хочется ещё меньше. Нет ничего странного в волнении на допросе, а что сейчас? Правильнее пугаться или же сдерживать себя? Зная его, чего ожидает Клифф? Уже подозревает или пока всё хорошо?

Всё хорошо – какое мерзкое определение.

Слова его – насквозь лживые, ссохшиеся и обезличенные, за ними нет души. Физически больно так крепко цепляться за стол, пальцы немеют и ноют, по одному из мизинцев и по самому краю ладони проходится судорога – он терпит. Боится, что, если расслабится, если отпустит последнее, за что может цепляться – вся его сдержанность рухнет.

Всё, что хочется сейчас: опустить руки и сдаться.

Вместо этого он уводит себя глубже.

— Потом он потащил меня куда-то дальше по улицам. Я попытался вырваться, ударил его по лицу затылком, — Лисандр глухо кашляет – горло снова сохнет. Словно каждое слово лжи забирает влагу из тела, и пусть большая часть его рассказа не ложь, но она прячется за каждым словом, ехидно улыбается в ожидании, когда же её найдут.

Когда Лисандр продолжает, заканчивая свой незамысловатый рассказ, в каждом его слове – ядовитая ложь. Она сочится этим ядом, соскальзывая с губ, опускаясь на кожу и проникая сквозь неё прямо в кровь. Отвращение накрывает неожиданно сильно, настолько, что Лисандр невольно кривит губы, забывшись:

— Видимо, ему это не слишком понравилось, и он меня вырубил, — Лисандр на несколько мгновений сжимает зубы от злости – настоящей, не наигранной и даже не на себя на этот раз. Он помнит их спор со Стоуном, и переживает его вновь, всю ту неприязнь и омерзение, что оборачиваются сейчас против него. — Очнулся я… дальше от того места, осквернителя уже не было рядом. И направился сюда.

В последних словах проскальзывает несдержанное отвращение, и Лисандр хмурится с собственной эмоциональности. А это слишком подозрительно? Или ещё укладывается в рамки нормальной реакции? Быть спокойным, невозмутимым всегда выгоднее всего, но эмоции уже путают его, прорываются через броню. Его ненависть к Стону, его страх перед разоблачением ни идёт ни в какое сравнением с тем презрением, что нарастает с каждым произнесённым вслух словом.

Взгляд его рассредоточено шарит по комнате во время рассказа, но после последних слов невольно тянется к Клиффу. Его чёрные глаза пронзают ужасом от содеянного, и Лисандр почти теряется. Когда неприязнь к себе отступает, на его место приходит новый страх: перед богами, воину которых он лжёт.

И тут же накрывает новой волной: уже не получится, как прежде. Не будет лёгких бесед и интересных историй, прежняя непринуждённость рассыпается в прах прямо сейчас, на его глазах. Он сам обращает всё это в пепел словами, что так легко срываются с языка – слишком легко. Теперь между ними незримая стена обмана, об которую Лисандру вечно биться, ведь её не обогнуть.

И всё ради чего?

Если отец узнает, что дядя спутался с каким-то осквернителем…

Когда отец узнает о его общении с дядей…

Когда проведает всю эту историю…

Его разочарование почти осязаемо, тяжёлым плащом ложится на плечи и придавливает к полу. Хочется обхватить себя руками, сбросить его прочь, как-то себя спрятать – но от последствий уже не убежать.

+1

7

Потом не было ничего: то, что говорил Лисандр, не проливало свет на события — и это хуже всего. Неизвестность, пелена, туман. Незнание порождало тьму. Во всем этом не было никакого смысла, не было мотива. Осквернитель якобы явился на маскарад студентов, провел неправильный ритуал, испугался Инквизиции и, зачем-то прихватив одного из студентов, после оглушил его и оставил. Последователи темных богов часто оказывались безумцами, но они все равно должны быть полезны своему богу. Не складывалось. Лисандр чего-то недоговаривал либо просто лгал.

— Знаешь анекдот про мужика, который падает с Мемориала? — вдруг спросил Клифф, не глядя на него и продолжая гладить Трикс. — Он летит вниз и, пытаясь успокоить себя, повторяет: пока что все в порядке, пока что все в порядке, пока что все в порядке. Это про нас. Пока что все в порядке.

Он подставил перед Трикс открытую ладонь, и та положила на нее голову, довольно вздымая гребни.

— Но падение не в счет, ведь главное — приземление.

Инквизиция не потерпит, если ее будут держать в дураках.

Похищение привлекло гвардию, а это лишние языки, лишнее внимание — уже не удастся просто замять и оставить во внутренних делах. Это значит, что они должны будут как можно скорее найти виноватого, даже если это станет для кого-то ошибочным приговором. В условиях изоляции, в расхождении взглядов, в нехватке ресурсов Инквизиция не может позволить себе слабость или бездействие.

Она направит вину на того, на кого будет выгоднее, если не останется ничего другого.

Если Лисандр этого не поймет, история не закончится хорошо.

— Я могу тебе поверить, — продолжил Клифф, поднимая на Лисандра взгляд. Внимательный, выжидающий. — И могу сделать так, что мою точку зрения разделят другие. Но пока мне нечего им предложить. Тебе есть что еще мне рассказать?

+1

8

Лисандр чуть хмурится, но на самом деле ему больших трудов стоит не вздрогнуть с внезапно рассказанного анекдота: совершенно не к месту и одновременно так точно в цель. Такие вещи должны веселить, но вместо этого между лопаток проходит холод, до противного осязаемый, и в холоде этом – его полная беззащитность. Раньше, чем успевает подумать, он скрещивает руки на груди, сжав пальцы чуть выше локтя, защищаясь.

Кто бы мог представить.

Лисандр не испытывает страха перед инквизиторами, пусть в присутствии некоторых даже ему бывает неуютно; не из глупости, а от отсутствия причин. Они действительно не находились до сегодняшней ночи, проведшей черту между правильным и неправильным, и теперь липкий страх окутывает его, сбивая ритм сердца, а ощущение чего-то мерзкого поселяется внутри. Как будто грязь на руках – всё ещё скрыта перчатками, никому незаметная, но так неистово хочется отмыться.

Если он всё ещё падает, то что будет с приземлением?

Если пока всё в порядке, то что же потом?

В конце концов, никто не сможет узнать о Стоуне, едва ли есть хоть какие-то подвязки, ведущие к нему. Если бы не память на глаза и выражения лиц, может, и Лисандр не опознал бы этого осквернителя. Впрочем, сомнительно, тот бы и сам наверняка раскрылся; и это уже не имеет никакого значения. У Стоуна хорошая фамилия и прикрытие дяди, а также вечно закрытое лицо – кто его узнает? Никто, пока сам Лисандр не скажет.

Так тяжко.

Проще опустить руки и отступиться, сдавшись. Неприятно лгать и обманывать, так до конца и не разобравшись в силе собственных желаний, а под внимательным взглядом Клиффа вести внутреннюю борьбу ещё сложнее. Если рассказать всё сейчас, то он наверняка поймёт? Даже если и осудит, то заслуженно; но ведь и Стоуна убьёт. Лисандр пытается разделить Клиффа-друга и Клиффа-инквизитора, которому сейчас лжёт, и не может. Никаких лазеек у него не остаётся.

— Я думаю, он появился, потому что оскорбили его бога, — медленно начинает Лисандр, приняв решение, кого именно будет топить. Ему оно не нравится, но, на самом деле, произошедшее в том доме нравится ещё меньше. Впрочем, быть замешенным в подобные дела то ещё удовольствие, пусть даже невольно. Его впутали в глупый ритуал, но он сам запутался ещё глубже. — Он говорил о Мнимом.

Лисандр чуть кривит губы, пока обдумывает, как правильно описать, и продолжает:

— На вечеринке посчитали весёлым поглумиться над проклятыми богами, смешав их в одно. Сегодня же одиннадцатое число, подходящая ночь, — в голосе невольно прорезалась ирония и тут же утихла, когда Лисандр вздохнул, посмотрев на Клиффа исподлобья. — Я не знал, когда шёл. После того, как они закончили, осквернитель и объявился – не имею представления, откуда он узнал.

На самом деле хороший вопрос. Впрочем, Лисандр подозревает, что он один из тех немногих, кто действительно не знал заранее, возможно, из-за своих связей с инквизицией. Впрочем, сдать бы их весёлый притон он не сдал бы, но точно не пошёл, и избежал бы множества проблем. И не узнал бы, что Стоун – осквернитель, которого покрывает собственный дядя. Нет, пожалуй, произошедшее всё же к лучшему, как бы ужасно не звучало. Он хочет знать.

Лисандр устало проводит ладонью по лицу. Всё, что он хочет сейчас на самом деле – это спать, и чтоб с пробуждением вся тяжесть решений и поступков растворилась с остатками сновидений. Так малодушно, почти ребячество, и вместе с тем каждое лживое слово, каждая недоговорка немыслимо отнимают силы.

Когда он падает, то ощущает, как внутри что-то ломается, но не он сам.

— Мы его не разглядели, потому что он обернулся тенью, и только тогда заговорил, — заканчивает Лисандр, не думая, что сможет пояснить подробнее, разве что называть чужие имена, но это уже не так страшно. Плевать ему на этих людей и их дальнейшее благополучие.

Лисандр трёт переносицу, хмурясь. Куда как больше его волнуют всплывшие вспоминания об огромной тени, зыбкой и вместе с тем чересчур настоящей. Алкоголь притупляет разум, даруя бессмысленно бесстрашие, но даже в тот момент ощущалась беспомощность перед существом, сотканным из одного только мрака. Не будь это Стоун, злость на которого затмевает всё остальное, то что тогда? Он бы просто умер, не зная, что делать? Осознание застигает запоздало и врасплох.

— Тенью под два метра, с лицом-маской, бесплотный, но при этом ледяной. Я не знал, что делать, — Лисандр смотрит в глаза Клиффа и сжимает зубы. — Как бороться с тенью?

+1

9

Они говорили о необходимом зле — кто-то должен понести наказание, и так уж получилось, что именно Лисандру выпало решать, на кого падет тень Инквизиции. Инквизиции все равно, кто это будет: ее единственный союзник здесь в любом случае не пострадает, ее собственная честь не будет затронута. Все гладко, если бы это был вакуум. Но нет. В таких делах нужно думать о перспективах, наказание — это будущее, которое сыграет и на руку, и против тебя. Наказание показывает лояльность к одним и заводит новых врагов среди других. И лучше, если бы эти новые враги не могли сделать тебе ничего. Именно поэтому Клифф хотел услышать вполне определенный ответ — ответ, который указал бы если не на осквернителя, то на человека из толпы, подходящего по примете, следам, условностям. Это было бы лучшее решение.

Но то, что говорил Лисандр, лучшим решением не было. Не было даже просто хорошим или хотя бы сносным.

На взгляд Клиффа тот выбрал худшее из возможных.

Подтверждая то, что и так плавало на поверхности, Лисандр обеспечивал приговор этим глупцам, которые тряслись перед Инквизицией так, что не могли толком рассказать историю по их же договоренности. Проведение даже неправильного ритуала темным богам так или иначе все равно остается ритуалом темным богам — и это в самый чудовищный день. Но они будут знать — и те, кого коснется приговор, и те, кто его избежит. Они будут знать, кто разрушил их крепость, на самом деле возведенную из соломы. Им поможет то, что они обычные люди, а обычные люди никогда не винят себя, редко признают свои ошибки. Клифф считал, что в этом они особенно похожи на богов, которые их и породили.

И когда-нибудь эти глупцы займут свое законное место, смогут что-то решать, встанут фигурами на шахматной доске. И вопрос в том, на какую сторону они встанут.

Что же, возможно, Клифф и застанет это.

— Светом, — ответил он, убирая руку из-под головы кайнура. — Светом Семерых.

Ответ, который и так всем известен.

Он переместил руку на голову Трикс, заставляя ее спуститься, та зафырчала — недовольно и обижено. Впрочем, она забудет об этом, как только ее внимание привлечет что-то еще.

— Инквизитор Рогерс настаивает на проверке на чистоту для тебя. Все-таки контакт с осквернителем, нельзя исключать вмешательства, — Клифф неопределенно махнул рукой. — Больно не будет. Но и медлить нельзя — я отправлю в твою комнату одного из инквизиторов, чтобы это сделали сейчас.

+1

10

Трикс неохотно отцепляется от Клиффа, в её взгляде лёгкое непонимание: всё же хорошо, так приятно нежат и тут вдруг перестают. Впрочем, она не настаивает, переползая ближе к хозяину, кажется, уже позабыв о собственных обидах, и ложится у ног, свернувшись – только голова поднята, а глаза внимательно следят за происходящим. Едва ли она понимает хоть что-то, но успешно делает вид, что это не так.

Клифф не даёт ответа, а, если точнее, он даёт не тот ответ. Свет Семерых – это свет праведной души или всполохи пожирающих языческую плоть костров? Ни то, ни другое не поможет справиться с нематериальным, и они оба это знают. Больших трудов стоит не поморщиться, но Лисандр не позволяет себе этого и лишь сдержанно кивает, не собираясь ни спорить, ни пытливо допрашивать. Не то чтобы у него есть на это право, и сил тоже уже нет.

Он физически ощущает прозрачную стену, и от этого неуютно. Хочется закончить всё поскорее и забыть этот день.

В конце концов, он сам воздвиг эту стену.

— Хорошо, я понимаю его опасения, — отзывается Лисандр и легко улыбается. Не правильнее ли подвести черту, назвав их «вашими»? Эти мысли неожиданно злые – в противовес его мягкому взгляду.

Он не совсем понимает, какое вмешательство мог бы устроить Стоун, но и не слишком волнуется. Больно или нет – тоже не так важно, инквизиция же проводит подобные проверки среди своих, значит, и он выдержит. Лисандр виноват перед Семерыми, но его вера остаётся такой же непоколебимо яркой; удивительно ощущать всё это в совокупности. «Удивительно» в данном случае отнюдь не приятное чувство, скорее скребущее изнутри болью.

Нужно ли ему прощение? Он не уверен. Кажется, за такое вообще не должны прощать, остаётся только жить и принимать последствия. Всё, что ему нужно – это покой. И больше всего он желает вновь встретиться с дядей и, глядя в наполненные солнечным светом глаза, узнать – почему осквернитель?

Если дядя слишком тесно связывает себя с одним из проклятых богов, Лисандр сам положит этому конец. Его семья должна быть единой – во всём. Ради семьи можно многим жертвовать.

— Я в любом случае был рад встретиться с тобой, пусть даже при таких обстоятельствах, — Лисандр наконец отстраняется от стола, опустив руки, и подходит ближе к Клиффу, глядя в его глаза. Остро хочется перевести беседу на более нейтральную и приятную, поинтересоваться делами и самочувствием Плаги, но едва ли сейчас место и время – у Клиффа свои обязательства.

Совершенно неизвестно, когда состоится их следующая встреча, даже скачки не гарант её – у инквизиции слишком много дел. И осознавая, как же легко осквернители могут прятаться среди обычных горожан, подбираясь даже к членам его собственной семьи, понимаешь насколько их работа важна, а занятость оправдана. Страшно представить, сколько прошедших даже через его недолгую жизнь людей обращают свои мольбы не Семерым.

И одновременно грустно, что их с Клиффом встреча начинается и заканчивается подобным образом: с обязательств. Выполненных Клиффом и невыполненных Лисандром. Хочется предложить новую встречу, пусть даже без дат, но это тоже ни к чему: Клифф и так знает, что двери Пэйтонов для него всегда гостеприимно открыты.

В тот момент, когда необходимо распрощаться, Лисандр понимает, что у него остаётся ещё один вопрос. Вопрос, что гложет его очень давно, вопрос, который он не знает, кому задать. Он не уверен, что должен этим интересоваться, а не забыть, как страшный сон. Лучше бы всё происходящего оказалось просто сновидением.

— Останься ещё ненадолго.

Улыбка сходит с губ и взгляд меняется: мягкость уступает мрачной сосредоточенности. Приходится убеждать самого себя, чтобы решиться. Просто потому, что он сам едва понимает, о чём хочет спросить, и не знает, где искать и с чего начинать, не привлекая к себе при этом внимание. Потому что не представляет, может ли это как-либо его привлечь.

Он помнит, что медлить с очищением нельзя, но всё равно позволяет себе небольшую паузу, собирая эмоции в сжавшийся кулак. Медленно разжимает пальцы, расслабляя руки. И когда спрашивает, его голос ровный и спокойный, не выдающий бушующего смятения:

— Ты знаешь, что такое Бездна? — и сразу же задаёт следующий. — И кто такая мать всех чудовищ?

Лисандр слышит о таких вещах лишь однажды, но Клифф – инквизитор и может знать много больше. Он сильно сомневается, что ему ответят, хоть и надеется на это, но не думает, что ему есть ещё у кого спрашивать, не боясь показаться или глупым, или не туда влезающим, пусть даже что-то из этого (или сразу всё) окажется верным.

+1


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 11, месяц дождей, 1810 — may the bridges I have burned light my way