ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 7, месяц охоты, 1809 — it's just another way to die


7, месяц охоты, 1809 — it's just another way to die

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://sd.uploads.ru/ynXA4.gif


Миколаш & Викторatrium carceri, cities last broadcast, god body disconnect — quiet days on earth

Кажется очевидным, что не все голоса стоит слушать и уж тем более слушаться, но если они зовут, как иначе узнать для чего?

Отредактировано Миколаш Мартенс (2019-09-16 21:35:02)

+1

2

Медленно опускающееся солнце золотило страницы-копии с выдержками для будущего трактата его приятеля Беккера «О молниях и электрических опытах». Несмотря на постоянную тряску и недовольные взгляды сидящего рядом возницы, Миколаш полностью погрузился в чтение, любопытство и нетерпение охватили его, сжав в своих объятиях. Труд обещал стать монументальным, будоражил воображение теми открытиями, на пороге которых, возможно, скоро окажется Беккер. Миколаша мало интересовали столь точные науки, а в некоторых городах, куда заносила его судьба, электричество стало таким повседневным делом, что никто и внимания на него не обращал. Теперь же Миколаш невольно любопытствовал любым открытиям и исследованиям этого острова, где все они застряли.

Возможно, не слишком верно игнорировать другого своего приятеля, с которыми они вместе держали путь из Мориона обратно в Дагорт, тем более из-за Миколаша им пришлось жертвовать своим временем: неприятие лошадей не позволяло кататься верхом в любой удобный момент, подчиняя все путешествия и экспедиции торговым перемещением караванов. Учёный интерес слишком велик, а записи разожгли интерес, не терпящий ожидания, ведь Дагорт ещё так далеко. Теплилась уверенность, что Виктор не выкажет недовольства.

Непривычный к тишине слух не сразу отреагировал на странные звуки, доносившиеся издали. Мелодия, диковинная, но мягкая, вкрадчиво проникала в мысли, оплетая их плющом невнимательности, и потому резкий свист флейты едва не вышиб с удобного места. Содрогнувшись от удивления и неясного страха, Миколаш обратил свой взор к лесу, тёмному и молчаливому стражу доносившейся оттуда музыки, лёгкость которой преобразовалась в исступлённую дикость. По загривку мурашки прошлись от той первобытной жути, что угадывались в звуках неведомой флейты, и это непостижимым образом влекло.

— Ты слышал? — интонации пронизывали и напряжение, и неподдельный интерес. Кто бы ни играл эту мелодию, он явно не человек, ни один инструмент и ни одни лёгкие не способны выдавать столь изощрённые звуки, затрагивающие в душе самые тёмные уголки. Не дожидаясь ответа, Миколаш прихватил свою котомку и отчаянно спрыгнул на твёрдую землю: ноги подкосились от пронзительной боли, но всё же он смог устоять. Его проводил удивлённый и испуганный вскрик возницы, но караван продолжил свой путь, не замедляя шага ради отчаянного исследователя, а Миколаш уже и вовсе выкинул его из головы.

— Эта музыка. Зовёт, — уверенность так и сквозила в хриплом голосе, но быстро разбилась о взгляд Виктора. Он явно не слышал, но смутило это лишь на короткие мгновения. Раз агонизирующая мелодия предназначается лишь его ушам, значит, то Матерь зовёт его, хочет что-то показать, поведать, сделать обладателем некой тайны. Кто посмеет её ослушаться, рискуя вызвать гнев? Миколаш нетерпеливо запихал страницы бесценной работы в котомку и, махнув рукой, направился к лесу. — Пойдём, я покажу.

Движения его отличились необычной прытью в погоне за неясной мелодией, звучание которой становилось всё более монотонным; под порывом ветра слетел капюшон, что не вызвало интереса. Однообразие трелей вместо успокоение приносили лишь новое беспокойство, подгоняющее как можно скорее добраться до источника музицирования. Каким предстанет перед ними музыкант, терзающий флейту словно невинную деву? Неясные образы манили к себе с такой силой, что леса они достигли в считанные минуты. Незаметно кроны сомкнулись над их головами, погружая в приятный, зеленоватый полумрак, но и не пытаясь предоставить хотя бы иллюзию безопасности. Музыка играла с ними, то почти замолкая и вводя в неприятное замешательство, то становясь громче, призывнее, не теряя той жутковатой монотонности.

Становилось темнее, а узловатые корни, ехидно вытягивающиеся на тропки, и шуршащую листву стал сменять мох, под сапогами зачавкало. Невольно им пришлось замедлиться, и только тогда Миколаш потрясённо огляделся по сторонам, совершенно не представляя, куда их занесло. Кривые деревья обступали со всех сторон, застывшие в момент первобытного танца, языческого и кровавого. Тени сгущались над их головами, пусть редкие янтарные блики пробивались сквозь густую листву, но определённо дело шло к вечеру, неумолимым всадником настигающим их среди болот. Только сейчас приходило понимание нелепости его порывистых желаний.

И, словно ощутив эти душевные колебания, мелодия пошла на убыль, убегая прочь в болотистые заросли. Кинув взгляд на Виктора, Миколаш отверг свои опасения и аккуратно направился вслед за флейтой, напрягая слух и здраво опасаясь упустить знак Матери. Его тревожила неизвестность, находящаяся за пределами их видения, но она же завлекала, придавая сил идти дальше. Подобрав по дороге сухую ветку, чуть похрустывающую в пальцах, Миколаш прокладывал для них путь почти на ощупь, переходя от одной кочки на другую: деревья неохотно отступали, но смыкали вокруг них кольцо, а воды становилось всё больше. Постепенно ноздри стал забивать запах сонливой затхлости, свойственный таким мертвенным местам.

Содрогание охватило всё тело, едва однообразная мелодия неожиданно торжественно взвилась вверх, выдавая такие душераздирающие, плаксивые звуки, от которых естество охватил холод страха. И также резко звук прервался, испуганной птицей застыв меж ветвей деревьев, но её подхватили другие: смачное кваканье невидимых в надвигающихся сумерках лягушек и важный стрёкот кузнечиков. Неприятно удивило отсутствие птиц, обычно распевающих свои трели на закате – словно место это только для гадов.

Серьёзно задуматься об этом стало некогда: перед ними раскинулась цепь затхлых озёрц, плавно и почти невидимо переходящих одно в другое, но не это взволновало учёный ум. Им предстала древняя постройка, охраняемая лягушками и стоячей водой. Диковинные древние руины невероятным образом возвышались над топью, даже с их места можно наблюдать сохранившиеся дорожки верхних этажей, овитых сочными лозами. Обширный комплекс хоть и напоминал город, но любой учёный человек с лёгкостью определил бы не человеческое жильё – божественное. Этот храм обладал какой-то тайной, и разум охватило лихорадочное желание её постичь.

Миколаш посмотрел на Виктора. И без слов ясно, что им необходимо отыскать способ добраться через слабо пузырящиеся тёмные воды и заполучить знания древности.

+2

3

► kavver. — morok

Мир вокруг них сонно безмолвствовал, – притихший и мирный – словно радушный, понимающий хозяин, просящий своих ребятишек быть потише, потому что дорогие гости устали и вымотались, жаждущие лишь того, чтобы прикорнуть в тишине и покое. Виктор не спал, но и не бодрствовал – крепко обхвативший коленями конские бока и накинувший поводья на рожок луки, он покачивался в такт конскому ходу и вертел в ладони испещренные мелкими символами камни, попавшие к нему в большей мере по-случайности. Светло-серые с зеленовато-медными прожилками, они были примечательны не столько символами, нанесенными человеческой рукой, сколько обточенными водой и временем, гладкими, сквозными отверстиями в самом их центре. Виктор не чувствовал в них ни тайны, ни силы, ни какой-то особенности, но что-то неведомое не позволяло ему выкинуть их, даже несмотря на то, что получил он их абсолютно бесплатно.

“Тьма тебя жрет, пришлый, хворью бесовской голову забивает” — старуха, старая и седая, с полуслепыми, затянутыми млековой поволокой глазами, вцепилась ему в рукав да сжала так крепко, что запястье заныло от боли. И как бы Виктор не тянул руку, как бы не пытался отступить, не отпускала она его, напротив притягивая все ближе и глазами своими выбеленными и влажными всматривалась в его бледное, изрытое острыми чертами лицо, а потом вдруг вложила в его ладонь что-то продолговатое и прохладное, трескучее. “Это Глазами Бога называют, или камнями собачьего Бога” — сказала она, сгибая его пальцы в кулак. “Они за тобой приглядят, пришлый, и за снами твоими дурными тоже приглядят, только с пути не сворачивай, кто бы не звал, там тебя ждет беда и черный зверь с восьмьюстами имен” — продолжила она и отпустила, наконец, его руку, исчезнув в тесноте рыночного столпотворения да оставив его одного – с парой камней и десятком вопросов.

Уже тогда Виктор начал чувствовать себя как-то неприятно и паскудно, словно человек, предчувствующий скорой приход затяжной хвори. Полуслепые, странные старухи, как показал его личный опыт, были куда прозорливее и умнее многих, и это его действительно беспокоило. Еще с того момента, как они покинули Морион в составе каравана, Виктор вел себя тихо. То есть, он, конечно, вел себя тихо большую часть времени, но на этот раз его молчаливая задумчивость несла на себе отпечаток какой-то неясной, даже ему неведомой тревоги.

— Что? — сквозящий напряженными нотами, голос Миколаша выбил его из плена мрачных мыслей, заставляя встрепенуться, вскинуть голову и убрать загадочные, бесполезные камни в нагрудный карман легкой рубашки. Он спрашивал о звуках. Виктор сомнительно нахмурился и прикрыл глаза, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме гвалта караванщиков, фырканья лошадей да шепота древесных крон. Мир вокруг все так же безмолвствовал, полнясь лишь естественным своим звучанием, которое даже при большом желании никак не выходило за условные рамки нормальности. Виктор было хотел отрицательно мотнуть головой, но когда открыл глаза обнаружил лишь размахивающего свободной рукой возницу, который все оборачивался куда-то назад. Позади, как оказалось, остался Миколаш, залихватски спрыгнувший с козлов на землю. Последним, что Виктор услышал, было его приглашение, после чего тот дернул в лес, не особо, кажется, озабоченный тем, пойдет ли Виктор следом или нет.

— И вот будут потом меня еще называть скотиной бессердечной, — задумчиво протянул Виктор, с долей некоторого удивления наблюдая за тем, как резво обычно исполненный размеренной плавности коллега припустил в сторону лесного частокола. Костеря богов и чужую прыть, Виктор бросил вознице слова небрежного прощания, подкрепив их серебрянной монеткой и отвязав поводья от луки, потянул коня в сторону, заставляя развернуться, после чего поддал ему пятками под бока, легкой рысью направляя в сторону умчавшегося в поле, к лесу Миколаша. Будь на его месте кто-то другой, Виктор и пальцем бы не шевельнул, продолжив запланированный путь, но годы показали, что Миколаш был вполне разумен, адекватен, умен и приятен в общении, в общем – обладал всеми теми качествами, которые вызывали в Викторе редкую для его личности приязнь. По существу – у него не было повода не доверять чужому чутью, сколь бы эфемерным оно не казалось со стороны.

Во второй раз – едва не потеряв коллегу из виду, – Виктор застопорился на условной границе подлеска. Ехать на коне в эту чащобу было бы затеей крайне дурной и гиблой, а оставлять скотину в этом поле на неизвестный срок было бы большим скотством: тут животное стало бы легкой добычей для конокрадов или вкусной закуской для местных бестий, который, как Виктору было известно, в этих местах водилось в избытке. Отвязав от седла свою сумку, лямки которой он накинул на плечи, и отстегнув трость, он хлестнул коня по крупу – животное явно не было обделено умом, а значит сможет затемно добраться до родных, морионских конюшен, где Виктор его и одолжил.

Путь он продолжил уже пешком, стараясь след в след ступать за увлеченным своими таинственными звуками Миколашем. Тайны это, конечно, хорошо, но только не когда они падают, как снег на голову, а потом заставляют продираться через сомнительные места, попутно отбиваясь от голодных стай гнуса, и раз через три влетать в мерзко чавкающие густой влагой и грязью лужи. Одежда, явно для этих мест не предназначенная, от кровососущих паразитов не спасала, благо хоть ноги пока еще были сухими. Виктор неотступно шел следом, заметно помрачнев, когда мрачная чащоба плавно сменилась не менее мрачным преддверием топей. Невольно вспомнились слова полуслепой старухи, и тут же, словно в издевку, трескнули спрятанные в кармане камни. В таких-то дебрях его не то, что Семеро, его все Девятеро днем с огнем не сыщут, даже если очень захотят.

Но отступать было уже поздно. Виктор продолжал ступать следом, смотря то в спину коллеге, что убредал все дальше и глубже, словно зачарованный; то себе под ноги, тростью проверяя всякое место, куда планировал поставить ногу. Топь – это не шутка, и совсем не смешно, в таких местах царила спонтанность и случай, а то, что казалось безопасным, в следующий момент могло превратиться в смертельную ловушку. Едва слышно костеря “трижды клятое лоно природы”, и прикрывая ладонью нос и рот (спасаясь от мерзостного амбре и не отступного гнуса), Виктор начал все чаще смотреть исключительно под ноги, из-за чего в итоге чуть не налетел на неожиданно вставшего столбом Миколаша. Виктор хотел уже было брюжаще поинтересоваться о причинах столь неожиданной остановки, но подняв голову так и не проронил ни слова, лишь сдвинул дальше к затылку шляпу навершием трости и стал рядом с коллегой, неясным взглядом окидывая открывшуюся им картину. Голову, пока еще ненавязчиво, кольнуло болью.

Кхар’ба-нур. Черные зубы забытых богов. Не думал увидеть подобное на Осте. Я видел такие храмы далеко на западе, но в куда более плачевном состоянии – местные разбирают их до основания и обжигают камни дочерна, закапывая в глубоких могильниках. Такие места считаются чуть более, чем просто проклятыми.

Задумчиво и несколько неохотливо изложил Виктор сдавленным полушепотом, не сводя глаз с окутанного атмосферой мрачной тревожности монумента минувших столетий. В этом месте говорить не хотелось в принципе, ибо казалось, что древние, замшелые камни прислушиваются к каждому невольно оброненому слову. Закоренелый ученый в Викторе требовал отринуть мистифицированные домыслы и осмотреться; прагматичный человек в Викторе сходил с ума и стенал, требуя бежать из этих мест, как только звери бегут от лесного пожара; засевшая в голове Виктора тьма молчаливо улыбалась и по-кошачьи щурила черные, без просвета белка глаза, никак себя не проявляя.

— Надо будет рассказать об этом Инквизиции, — несколько механично изрек Виктор, будто лягушки и комарье способны были оценить широту его гражданской исполнительности пред ликом Церкви. На самом деле это была не вся фраза. На самом деле окончание ее звучало примерно, как: “но прежде чем они всё тут испоганят, мы задокументируем это на благо науки”. Все это время бездумно водивший взглядом по сторонам, Виктор вдруг уперся им в поваленные, полусгнившие деревца, образовавшие что-то вроде подтопленного мостка. Подавив в себе тревожный гомон, Виктор перебрался по нему через один из озерный перешейков, остановившись посреди большой, плотной кочки. Следующая переправа обнаружилась не так далеко, а за ней и еще одна. С первого взгляда мостки не бросались в глаза, органично вписывающиеся в окружение, но уже скоро стало понятно, что переправы имеют рукотворную природу.

Виктор нахмурился еще сильнее, чем был, удобнее перехватывая трость и бездумно отводя руку за спину, чтобы лишний раз убедиться в том, что ножны на месте. Одно дело называемые проклятыми места, но совсем другое – люди, регулярно, судя по всему, их посещающие, от таких добра ждать не стоило. Да людям даже в принципе не стоило сильно-то доверять.

— Так что ты хотел показать? Что ты слышал, или все еще слышишь?

Поинтересовался Виктор, остановившись у ведущей наверх лестницы, на нижнюю ступень которой он поставил ногу, невольно прикасаясь к влажным камням и тут же одергивая руку, словно тронул раскаленный добела металл – виски прижгло нестерпимой, ломкой болью, а в уши на одно леденящее кровь мгновение набился знакомый до тошноты, неясный шепот, полный злобы и ехидства. Слышать подобное наяву, как оказалось, было еще отвратительнее, чем слушать это во снах, от которых его всякий раз пробивал холодный пот и неуемная дрожь. Виктор шумно выдохнул и тряхнул руками, будто стараясь избавиться от налипшей на них, невидимой грязи, а после упрямо шагнул еще выше, выуживая из бокового кармана сумки блокнот и карандаш. Если он не может сбежать отсюда в страхе, то хотя бы как-то опишет это место на долгую память. Виктор, как человек из древней притчи, кормил не страх, но потаенную злобу свою, которая регулярно толкала его на разного рода безумства.

— Веди. Теперь и мне до смерти интересно, какие сюрпризы поджидают нас в этом около божественном склепе.

+2

4

Инкцизиция… нет никакого сомнения в том, что место это создано не руками людей, наполненных фанатичной любовью к Семерым, удобно обустроившихся на небольшом острове. Упадок, оставивший свою печать на всём вокруг, не стёр следы былого величия этого места, монументальности построек, диких в своей грубой обработке. Всё вокруг противоречило той архитектуре, что посвящали Семерым: постройки не стремились вверх, расползаясь по небольшому островку паутиной с ещё неясным им взору рисунку, вместо обманчивой лёгкости и стремлении к небу – тяжесть божественного взгляда, придавливающего к земле. Ни расписных арок, ни резных вимпергов, ни ажурных фресок – красота диких мест из диких времён.

На материке немало таких храмов можно встретить, уходя подальше от больших городов и углубляясь в самое сердце первозданной природы, созданной раньше рода людского, а, значит, более любимой богами. Если прийти в них с гневом на местные божества, если хулить и не выказывать почтений, если не принять их – они проклянут. В это верят и верить будут, и ведь с незадачливыми путниками зачастую случается немало пренеприятных историй, а иногда стремительно настигает смерть. Нет ничего постыдного в уважении к другим богам, когда находишься на их землях, пусть сердце, душа, да и весь полностью отдался своему богу. Миколаш не презирал и Семерых, и тех, для кого построен этот храм, и даже Маннакха. Ненависть диктовала желание уничтожить, но не умаляла заслуг Маннакха, создавшего мир вместе с Эс'виэ: именно от них пошли как живые создания, так и мир нематериальный, наполненный запахами, чувствами и познанием. И, конечно, другие боги тоже созданы ими.

Как Эс’Виэ – Мать всем им, так Маннакх – Отец.

Отец, что должен гореть.

Если позвать инквизицию в столь священное место, проклянёт ли тех покровитель этих земель? Если то предначертано, если неизвестное божество не покинуло свой храм, терпеливо ожидания новых подношений, то пусть приходят, пусть попробуют уничтожить то, что так ненавидят. Люди в красном и чёрном с завязанными их богами глазами. Иначе пусть древние руины и дальше безмолвно опускаются всё ниже в топь, в те запредельные и мрачные края, куда никогда не ступит нога живого человека. А мёртвые уже ждут, там на дне, они тихо шепчут, переговариваясь между собой на неведомом и злом языке, встречая нечаянных чужаков.

Всё также молча Миколаш ступал за Виктором, не желая нарушать тревожной и вязкой атмосферы, что довлела в полном таинств месте. Сдавленный шёпот переплетался с монотонным жужжанием насекомых и стрёкотом сверчков, воссоздавая новую музыку, не такую пронзительную и ужасающую, скорее неясно успокаивающую. Болота со своими застоялыми водами и нечеловечьей тишиной всегда склоняли к сонливости, которую не стоит тревожить лишними звуками, коль не хочешь навлечь на себя беду большую, чем способен представить. То, что эти края уже настигла какая-то напасть сомнений не вызывало вовсе.

Гнилое дерево неприятно похрустывало под ногами, крошилось на мелкие щепки, с пылью опадающие в спокойные воды. Любоваться храмовыми постройками стало некогда, приходилось внимательно вглядываться под ноги, переступая с одного хрупкого дерева на другое, щупая палкой кочки и опасно балансируя при каждом шаге. Перед глазами мелькали разве что ноги Виктора, всё остальное сливалось в жёлто-зелёное марево с пляшущими перед глазами жирными лягушками. Извилистая их дорога вела всё ближе к храму, изобличая иллюзию заброшенности этих мест. Кто бы не являлся божеством, оно не забыто, ещё не исчезло в бурной реке времён.

Последнее деревцо хрустнуло особенно жалобно, вынуждая прыгнуть вперёд, и лишь каким-то чудом, возможно божественным, нога не соскользнула с замшелого камня. Позади них дерево буквально развалилось на кусочки, медленно растекающиеся в стороны. Конечно, деревце лежало не одно, но второе не касалось их берега, а малейший толчок мог превратить его в такую же разрозненную массу из щепок. Кажется, возвращение обратно затруднялось не только наступающей ночью, темнотой и невозможностью ориентироваться в незнакомым им обоим лесу. Это на удивление совершенно не взволновало, все эмоции странно притуплялись – знак недобрый, но никак не тронувший разума.

На свой вопрос Виктор получил лишь отрицательное покачивание головой. Говорить по-прежнему не хотелось, горло будто невидимая удавка охватила, сжимая почти нежно, но непреклонно. Не стоит разбивать таинство тишины грубыми словами, каждое из которых может не понравиться божеству или нескольким, что нашли здесь свой приют. Пусть желание исследовать местность всё ещё горело в душе, но Миколаш заметил и реакцию Виктора, коснувшегося чего-то тёмного и незримого им обоим. В руинах этого храма что-то притаилось, и это что-то ожидало их. Миколаш слышал, как оно звало, но не с верхних ступеней – откуда-то снизу.

Они придут.

Поправив на плечах котомку, Миколаш первый начал неторопливый подъём, устремив свой взгляд наверх, к темнеющим кронам. Мягкий полумрак не напрягал их зрения, но вскоре им придётся подумать об огнях, чтобы отогнать подступающую ночь, и, благо, Виктор курил. Наверняка, у него найдётся чем разжечь огонь, осталось лишь найти – что. Впрочем, всё это позже, они успеют, наверняка успеют разглядеть таящийся наверху храм и средь сумеречных огней. Подумалось, неплохо бы Виктору сейчас закурить, немного разогнать душистым запахом сонливую затхлость, но мысль исчезла также быстро, как возникла, не озвученная.

Только на последней ступени взор их наконец смог настигнуть величественные руины храма, лишённого отчасти стен, но всё также возвышающегося над всеми, кто рискнул добраться до этих мест. Едва ли много таких безумцев найдётся, но уж не они ли шепчут со дна болота? Или то люди, что жили здесь множество столетий назад, до того, как Семеро посмели посягнуть на остров? Матерь молчала, не давая никаких подсказок, не осуждая, но и не благословляя его. Молчала и Эйлин, но это против обыкновения не вызывало беспокойств.

Не желая спешить, Миколаш огляделся по сторонам, отвернувшись от храма. С этой стороны почти не видно других построек, только лес и сеть небольших болот, что становились единым. При доле воображения можно представить вместо них красивые озёра с голубыми водами, порхающих птиц, высматривающих рыб, а не лягушек, цветы и яркую зелень травы. Возможно, в глубокой и манящей сердце древности место это выглядело совсем иначе, ещё величественнее и грандиознее, нежели можно представить сейчас, рассматривая обломки от старых времён. Узнают ли они правду, или она так и останется похороненной под слоем торфяника?

К их острову всё сильнее подступал туман.

Скользнув неожиданно спокойным взглядом по Виктору, Миколаш развернулся и уверенно направился в храм, больше не распаляя своё внимание на другие вещи. Они ещё успеют всё осмотреть, но храм – это всегда сосредоточие. Божественных сил и замыслов, людских молитв и даже проклятий, крови и силы. Внутрь буквально влекло, пожелай он остановиться – не смог бы. Теперь все его заминки и неторопливые шаги казались до нелепого смешными, почти оскорбительными, когда внутри их кто-то или что-то ожидало, это ощущалось почти физически огрубевшей от проклятия Маннакха кожей.

Всё стало кристально ясным, едва они оказались внутри.

Ни мраморные колоннады с вырезанными мрачными существами, ни испещрённые неизвестными письменами стены не привлекали такого сильного внимания, как стоящий посредине алтарь. Время неумолимо коснулось и его, подточив красивый камень с будоражащими воображение вкраплениями оникса, составляющими какое-то рисунок, возможно, символ, что его разум не мог постичь в ввиду недостатка и печальной ограниченности знаний. По форме он напоминал скорее глубокую, объёмную чашу, выдолбленную в камне, но отличали его таблички, поставленные по бокам, там, где углубление переходило в ровную поверхность.

На табличках этих, прямо поверх стёршихся знаков, красовались в своём уродстве знаки Маннакха.

Лицо Миколаша исказилось такой злобой, которую доселе мало кому приходилось видеть, а из тех никто не остался в живых. Оказавшись рядом, он с гневом разглядывал письмена, которые почти мог прочесть, ещё немного и разгадал бы, возможно, величайшую тайну этих мест, но время высветлило их, а бурый, намекающий на своё кровавое происхождение, знак перечёркивал большую часть слов, не позволяя постичь их смысла. Внутри чаши что-то жгли, оставив за собой пепел, но как давно? Угадать не представлялось возможным.

В злости своей Миколаш попробовал сдвинуть один из камней – пусть никто не прочтёт письмена, не познает мудрость древних, но и знак этот должен быть уничтожен, стёрт и раздавлен. Кто бы не принёс в это святилище своего бога, он уже проклят: и притаившимся хозяином, и Матерью, чей взор всегда обращён к живым. Плита в тяжести своей не поддалась, насмешливо глядя своими разрисованными линиями, и Миколаш наконец заговорил, но голос его оказался ещё более хриплым, чем обычно:

— Помоги это сдвинуть.

+1

5

Как бы Виктор от этого не открещивался и сколько бы не пытался отмахнуться, но с каждой новой минутой проведенной в этой заросшей ряской да вьюнками обители, он все сильнее и отчетливее ощущал себя лишним, незванным, а оттого нежеланным гостем. Он чувствовал себя мальчишкой, вломившимся в чужой сад, и нахалом, вздумавшим сунуть любопытный нос в дамский будуар. Само собой, авантюризм Виктора и его почти нездоровая любознательность редко различали границы разумного, но сейчас, когда незримое влияние почти буквально давило на голову всеми вообразимыми (и не очень) атмосферами, хотелось если не убраться отсюда, то, как минимум, вести себя особенно тихо и неприметно.

Всем естеством своим и всей своей проницательностью Виктор чувствовал и осознавал, что ему тут совсем не рады. Разве что в толк взять не мог от каких мыслимых или не очень сил весь этот негатив исходит, а потому предпочитал убеждать себя в том, что дело в усталости и чрезмерной впечатлительности, не замечая того, как в свободной от пера и блокнота руке неосознанно перекатывает камни-обереги. Всю жизнь он был убежденным агностиком, отрицающим существование богов, как конкретных персон, и он оставался им поныне, продолжая уповать на свое неверие, но этой душащей атмосферы не замечать не мог даже он.

Молчание Миколаша и его немой отказ отвечать на вопрос тоже подлили масла в огонь, заставляя нахмуриться и задумчивым взглядом окинуть чужую, удаляющуюся спину. Эта целеустремленность и уверенность лишний раз подтверждали, что он все-таки что-то чувствует; что-то, что Виктору не было доступно. Изучение и документирование как-то сами по себе были отодвинуты на второй план, обратившись в поиск того “не знаю чего”. Виктор даже не пытался скрыть смурного лица и того, что все это было ему не по нраву. Но и плюнуть на все он тоже не мог – этим надо было озаботиться еще тогда, у дороги, пока у него еще был выбор, который Виктор, может неосознанно и поспешно, но все-таки сделал. Да и, говоря честно, не очень-то ему хотелось остаться в одиночестве средь сырых, сумрачных коридоров.

Возле комнаты, куда свернул Миколаш, он остановился, отстегивая от рюкзака лампу и запаливая фитиль. Робкого, дрожащего света не хватало для того, чтобы полностью разогнать сумрак, но его было достаточно, чтобы рассмотреть хоть что-то. Виктор, извечно заинтересованный в тонкостях, давно уже взял за привычку для начала смотреть не на целое, а на составляющие его детали. Так он поступил и в этот раз, и пока Миколаш крутился у алтаря, Виктор ходил от стены к стене, делая заметки в блокноте, и в который уже раз немо сокрушаясь по поводу того, что за прожитые годы он так и не овладел искусством рисования, которое, наверняка, значительно облегчило бы ему работу.

За изучением и рассматриванием тревога отступила сама по себе, но стоило Миколашу окликнуть его, озвучивая свою просьбу (весьма настоятельную и звучащую скорее требованием) – она вернулась с новой силой. Виктор был агностиком, да; Виктор не верил в персонифицированных богов, несомненно; но даже он знал, что к изучаемым местам подобает относится с должным уважением. Разрушение древних алтарей, если он ничего не путал, на “уважительное отношение” было совсем не похоже. К тому же голову вновь кольнуло болью, а отбрасываемые лампой тени будто сделались плотнее и гуще, и почему-то казалось, что они действительно следят за каждым его шагом, словно не преломлением света были, а древними, по углам да по замшелым расселинам притаившимися в ожидании монстрами.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Мрачно резюмировал Виктор, но все же подошел ближе и прежде чем что-то делать, достал из рюкзака склянку синего стекла, сворачивая с нее крышку-пипетку и капая на корень языка тремя маслянистыми, полынно-горькими каплями. Ненадолго, но это должно было помочь в усмирении разразившегося в разуме беспокойства. Скептицизма у Виктора не поубавилось, но он все же отставил рюкзак, трость и лампу подальше, подойдя обратно и упершись в исчерченную смутно знакомыми знаками плиту руками. Как бы там ни было, но за свой авторитет он переживал чуть сильнее, чем за разум – тенденция приоритетности, конечно, ненормальная, но уж какая есть.

Принятое снадобье не вычеркнуло полностью, но заметно приглушило параноидальные шепотки, словно бы подстелив под заострившиеся углы восприятия мягкое, ватное одеяло. Ощущения, впрочем, притупились в принципе, а картинка перед глазами слегка подернулась мягкой дымкой, но в его случае лучше так, чем поседеть еще сильнее. Встряхнув руками, Виктор вместе с Миколашем навалился на плиту, дюйм за дюймом сдвигая ее с места до тех пор, пока камень не грохнулся оземь, взметнув каменистую пыль с характерным, глухо-крежещущим звуком. Виктор пару раз взмахнул руками, разгоняя белесую взвесь, и ладонью зажав нижнюю часть лица отступил к своим вещам, откашливаясь и уповая на то, что там не было спор какой-нибудь черной плесени или чего похуже – смерть по-глупости в его планы на эту ночь никак не вписывалась.

— Не знаю, кому ты дал обет молчания, но я все-таки настаиваю на том, чтобы меня хотя бы немного просветили о целях нашего сюда визита.

Подняв с пола лампу, твердо произнес Виктор, окинув коллегу прохладным взглядом. Уважение уважением, но предел есть у всего, и особенно – у человека, который посреди ночи оказался в богами забытых руинах, торчащих посреди болот в лесу, у которого была весьма скверная репутация. При мысли о каких-нибудь сакронах, только и поджидающих парочку нерасторопных жертв, мысли Виктора о паранормальности происходящего и мистическом вмешательстве заметно блекли, ибо история знает о случаях успешного снятия проклятий, зато случаи воскрешения растерзанных и сожранных бестиями авантюристов, в народе особой популярностью как-то не пользовались.

— Тут кто-то был. Несколько человек. Не знаю, как давно, но сравнительно недавно: может день назад, а может неделю или месяц. Я в этом не силен.

Между делом отметил он, когда свет лампы выхватил припорошенные каменной пылью, но достаточно четкие следы у дальней из стен. Пожалуй, искусство следопыта тоже значительно облегчило бы ему жизнь, но на данный момент Виктор, увы, только и мог, что довольствоваться своими навыками примечания деталей и построения туманных теорий. Все-таки лучше хоть что-то, чем совсем ничего, так?

— Если нас тут сожрет какое-нибудь племя местных каннибалов или принесут в жертву, мистер Мартенс, я буду очень сильно расстроен, чтоб вы знали.

+1

6

Миколаш терпеливо ждал, наблюдая за процедурами Виктора, не торопил ни словом, ни взглядом, не отходя вместе с тем от плиты. То, что иные посчитали бы святотатством, для него несло совсем иное значение: освобождение. Знаку Маннакха не место в этом древнем храме, что принесли с собой люди материка, он здесь лишний, чужеродный, отвратительно торжествующий. Тонкие, расходящиеся во все стороны линии, напоминали мерзкие паучьи лапки, обхватившие таинство знаний дабы сокрыть их от всех остальных. Да, разрушение – хуже созидания, но непозволительно распространяться подобной скверне.

Его любовь к Матери всеобъемлюща, но даже с ней Миколаш не посмел бы коснуться её знаками других храмов. Матери не нужны руины – обноски старых божеств, она достойна много лучшего.

Например, крови адептов Маннакха.

Камень под пальцами холоден и безразличен, он царапал кожу мелкими выемками-письменами, но всё это мелочи, не достойные внимания. Плита эта в своём равнодушии не может сопротивляться, пусть и по тяжести кажется вросшей в алтарь, но совместными усилиями они справляются. Секундный полёт завершился оглушительным грохотом, раскатистым в царствующей недавно бархатной тишине, и Миколаш невольно отшатнулся, прикрыв своё лицо рукавом, стараясь спрятаться и от пыли, и от того шума, что сам же и создал. В ушах оглушительно звенело, пока лёгкие отторгали частицы пыли, взметнувшиеся раньше, чем от них удалось ускользнуть; чужой кашель вторил ему. Успокоились они почти одновременно, и вместе с этим в храме вновь установилась тишина – слишком зыбкая, а потому ещё более зловещая.

Под их ногами, под толщей камня, под слоями земли, под стоячей водой раздавались недовольные шепотки.

Что сделано, то сделано.

Когда Виктор первым нарушил тишину, никак не желая проникнуться мрачным таинством этих мест, а, может, наоборот опасаясь этого, Миколаш посмотрел на него – не сквозь, внимательно, с той учёной сосредоточенностью, свойственной в моменты дискуссий. Лёгкий кивок без слов – выраженное согласие. Вызывало определённые сомнения, что такой выдающийся разум не способен прочувствовать мистичность руин или понять всю оскорбительность действий людей, что омрачали храм мольбами к совершенно чуждому этим местам богу. Виктор не обладал той ярой верой, и его неверие – шоры на глазах. В некотором роде поразительно, насколько неистово некоторые учёные готовы отрицать всё божественное, когда их силы разлиты вокруг: в куполе над головой, в метках избранников, в шёпоте костей, в Пустоте вокруг.

Иронично и то, что Миколашу доставляло удовольствие делиться своими знаниями с определёнными людьми, но это всегда вызывало боль и страдания. Его горло не способно выдерживать продолжительное общение без долгих пауз и перерывов на отдых, со временем его звучание из просто хриплого становилось сиплым, переходя на болезненный, царапающий слух шёпот. По счастью, подобные трудности никогда его не останавливали: страдания только закаляли характер, а через боль душа ближе к её божественному началу. К Матери.

— Больше, чем день, — негромко ответил Миколаш, отрывая свой взгляд от Виктора и вновь обратившись к алтарю. Загрубевшими пальцами начал просеивать пепел с осколками костей, молчаливыми и совершенно мёртвыми. Кровь покрывала камень, неизведанными знаками пересекая линии оникса, но свежей она не казалась, как и пепел. Сжечь жертву – отправить её в Неведомому, вот что значил подобный ритуал в здешних местах, что совершенно чуждо желаниям Маннакха. Так для чего? Ещё одна загадка, которую охватывало желание постичь. Свет лампы, так предусмотрительно прихваченной Виктором, освещал так немного, что окутывало сожалениями, и Миколаш готовился встретить рассвет в этих местах лишь бы отыскать всё возможное и невозможное.

Мрачный сарказм невольно развеселил, несмотря на нелепость в подобной обстановке. Вновь подняв взгляд на Виктора, Миколаш жутко улыбнулся – на самом деле, вполне дружелюбно, но изуродовавшие его шрамы любые эмоции превращали в ужасающие. Ещё одна причина, по которой равнодушие и молчаливость оставались предпочтительнее излишнего дружелюбия, которого никто и не ждал. Кормить ложными заверениями Миколаш не посчитал нужным, не уверенный, что последователи Маннакха действительно покинули эти места, а не скрылись где-то под сводом одного из неразрушенных временем и водами домов.

Кровь на кровь, Мать против Отца, сестра против брата: он готов.

Опираясь покрытыми мелкими царапинами ладонями на алтарь, Миколаш вновь заговорил. Речь его не отличалась плавностью, наполненная паузами, раздумьями и низкой хриплостью подводящего голоса. И без того лишённый ярких тональностей голос казался приглушённым, не желающим растревожить сонную тишь храма так и неизведанного божества – слишком мало фактов для далеко идущих выводов.

— Символ, что ты видел на камне не из этих мест – то метка М… — единственная пауза, вызванная забывчивостью, — Мнимого. Кто-то принёс своего бога в эти места, варварски обезобразив алтарь. Я не уверен, кто из божеств поселился в этом храме, но он не из здешних мест – люди принесли его с материка. Возможно, это причина их погибели – от рук последователей других богов. Я думаю, когда-то это место поражало своей красотой, но без людей покрылось затхлостью. Богам одиноко, когда их никто не вспоминает. Когда не приносят им жертвы. Когда забывают – или пытаются заменить другими.

Замолчав, Миколаш снял с пояса фляжку и, алкая, прижался к ней губами, смачивая горло – слишком много в своей жадности, не успев вовремя остановиться. Они не видели иной воды, кроме болот, и едва ли хоть один ручеёк сохранил свою девственную чистоту. Постыдная глупость: Миколаш всегда снаряжался слишком легко, если его путешествие протекало среди торговцев, у которых можно накормиться, но кроме этого путь слегка пролегал мимо водоёмов и специально отстроенных колодцев. Впрочем, прочь волнения, когда сделанного не исправишь, силы тратятся понапрасну.

— Ты ведь знаешь, что Семеро лишь аннексировали эти земли? Власть местного божества древнее их власти. Жив ли он? — Миколаш слегка усмехнулся. Он знал, что эти слова богохульны для местных. Знал и то, что Виктор в некоторые года своей жизни плодотворно работал с инквизицией, наверняка заполучив там немало связей. Знал, что Виктор не радеет за костры и уничтожение еретиков. Знать – то, что Миколаш умел и любил. Не так уж много для кого-то с более ограниченным интеллектом, но целый мир для него. — Пойдём. Главная зала для ритуалов, но не для знаний.

Поправив свою котомку, Миколаш направился вглубь залы, где видел проход дальше – или ниже. И надеялся на последнее, захваченный собственными словами: как много осталось от тех древних историй, от божества, что поглотило болото? Может быть такое, что он ошибался, что это болото – и есть бог, окруживший свой храм со всех сторон, как ребёнок обнимает собственные игрушки? Страшно любопытно.

Любопытно и другое, но Миколаш попридержал свои вопросы до более подходящего момента. Уморительно, если последователи божества и в самом деле практиковали каннибализм.

+1

7

— Они спят.

Говорит вдруг Виктор, туманный взгляд свой – смотрящий будто не “на”, а “сквозь” – вновь устремив на окруженный взвесью оседающей пыли алтарь, и после, с трудом отведя глаза, как-то нехотя поднимает голову выше, чтобы столь же задумчиво посмотреть на чужой, изрубленный пятнами-линиями тусклого света силуэт, который именно сейчас почему-то кажется каким-то знакомым и незнакомым вовсе одновременно.

— Я имею ввиду, все эти ваши метафорические боги, Миколаш. Они не умирают – засыпают.

Доверительно уточняет Виктор тоном человека, который наверняка знает о том, о чем говорит, и бледно улыбается, словно вспомнил о чем-то отдаленно приятном. Виктор в богов все также отчаянно не верил, но это совсем не мешает ему знать о них далеко не все, но многое (даже чуть больше, чем следовало).

Накатившее вдруг наваждение – вязкое и прилипчивое, – рассеивается, стоит Миколашу окликнуть его и позвать за собой. Куда-то дальше. Куда-то глубже. Куда-то, где в разы темнее, и где дышать трудно от влажности, оседающей на древних стенах мутным конденсатом. И Виктор идет. Он осторожно ступает следом за ним, стараясь думать о чем-то своем и отвлеченном, чтобы не заострять своего параноидального внимания ни на тенях, провожающих их по забытым просторам древних, покинутых залов, ни на шепотках, которые подобно грунтовым водам сочатся не то откуда-то снизу, не то со всех сторон сразу.

Они минуют зал и минуют развилку путей, все дальше и дальше углубляясь в каменную кишку длинного и неприятно узкого коридора. И по мере того, как они отходят, забредая все глубже – звуки вокруг них словно растворяются в небытие: не слышно больше лягушачьих песен, не слышно крика ночных птиц и даже плеск заболоченных вод да перешептывание высоких трав осоки остается где-то вдали за их спинами, уступая полноте вязкой, нечитаемой тишины в которой обитает не то угроза, не то витает так и не высказанная вслух претензия незримого, дремлющего среди этих замшелых камней существа.

С боков нависают над ними подточенные столпы колонн, уходящие куда-то в помраченную высоту потолков, и за пролетами которых, зияющие чернотой, рисуются распахнутые настежь зевы арок. Виктору кажется, что с каждым новом шагом темнота вокруг становится все более и более плотной, но на самом деле, конечно, это не так, вопрос заключается в лампе, тусклое свечение которой с трудом рассеивает темноту метра на полтора вокруг, а то и меньше. Но в конце концов, даже этого неяркого светоча хватает для того, чтобы заметить, как поблескивает между камней, что-то яркое.

Негромко окликнув Миколаша, Виктор подходит ближе к стене и выше поднимает лампу, наблюдая за тем, как свет, просачиваясь сквозь голубоватые вкрапления халцедона позволяет увидеть, что камни эти складываются в линии и завихрения, образующие странный, смутно знакомый узор. Виктор не может вспомнить точно видел ли он где-то такой же, но точно знает, что когда-то (возможно, в одной из своих экспедиций на материк) видел нечто крайне похожее. Пройдя вдоль стены еще немного и не найдя более ничего примечательного, Виктор вернулся обратно в центр коридора, вновь занимая место за спиной у Миколаша и продолжил следовать за ним, отгоняя от себя крамольное желание закурить прямо здесь и сейчас.

Коридор, в последние несколько минут уже начавший казаться бесконечным, словно зацикленный лабиринт, вдруг заканчивается спуском и каменными, уходящими еще ниже ступенями. Виктор приостанавливается на краю и заглядывает в очередной распахнувшийся перед ними зев, испытывая какое-то мальчишеское, абсолютно дурное желание бросить туда вниз камень, чтобы понять, как далеко спускается лестница, но от идеи этой отказывается – опасается не услышать никакого звука вовсе. По ногам неприятно сквозит влажным, холодным ветерком, доносящим из глубины тошнотворно-прогорклый и пока еще еле угадывающийся запашок чего-то подозрительно сладковатого, похожего одновременно на душок растопленного бараньего жира и на смрад перегнившей плоти, и вместе с тем тянет чем-то удушливо-плесневым и затхлым, как то бывает, когда спускаешься в земляной подпол, откуда хозяева не выкинули сгнившие картофельные клубни.

В общем, несло из очередного каменного зева далеко не розами, и даже не фиалками, и все вокруг настойчиво намекало на то, что не следует двум неподготовленным без-пяти-минут-авантюристам лезть в подобную историю без сподручных средств, но куда уж там. Они зашли слишком далеко, чтобы поворачивать обратно. Миколаша вели его звуки, потаенные околобожественные причины или что-то одному ему ведомое; Виктора – граничащее с ненормальностью любопытство, голос которого звучал громче разумности, лишь изредка перебиваемый ворчанием здравомыслия. Да и захоти он действительно уйти, то еще десять раз подумал бы – мало было тех историй, в которых разделение героев заканчивалось бы положительным опытом.

Стоило им начать спуск вниз, как Виктор вновь обратил внимание на искрящиеся, голубоватые отблески халцедона по обе стороны от них, которого в этом месте стало еще больше. Струящиеся по стенам узоры огибали вырубленные прямо в камнях барельефы, которые сначала изображали странных, не то обезображенных, не то омерзительных по природе своей существ, что будто поднялись из океанических глубин, а после и целые сцены, все из которых были связаны, судя по всему, с божеством, которое тут когда-то почитали: этапы неких ритуальных обрядов, молельные мотивы, сцены жертвоприношений. Виктор остановился на одной из ступеней и подступил ближе к барельефу, на котором была изображена сцена ведомой на заклание жертвы, и не было понятно, не то она идет сама и добровольно, не то ее заставляют – во всяком случае цепей на изображенном человеке не было точно.

Чуть в стороне от барельефа, в свете лампы, высветилась вязь неплохо (во всяком случае, в сравнении с тем, что они видели ранее) сохранившихся символов. Виктор было хотел провести по ним пальцами, но вовремя одернул руку, побоявшись, что может что-нибудь смахнуть или стереть, мало ли как оно бывает. Виктор обернулся к Миколашу и посторонился в сторону, освобождая тому место у барельефа и выше поднимая лампу, чтобы ему было лучше видно начертанное.

— Сможешь перевести что-то из написанного? Вероятно, это будет полезно.

Отредактировано Виктор Гроссерберг (2019-08-18 15:21:03)

+1

8

Спят.

Можно ли назвать сном полное небытие, когда даже имя стёрлось со страниц истории и памяти людей, когда не осталось почитателей, не осталось жертв, не осталось памятников? Никто не пел больше песен, не взывал о помощи, не слал проклятия на врагов, не возносил отчаянные мольбы. Разве сон без возможности очнуться не есть смерть? Когда люди умирали они ведь тоже засыпали, навечно, и тех, что Матерь не забрала к себе, предавали земле, из которой они вышли, жертвовали червям и гниению, оставляя памятные таблички, пока время не сотрёт их в порошок. Так, когда же наступает настоящая смерть?

По верованиям дагортцев окончательной смерти не бывает. Человек умирал, и его отдавали во власть Неведомого через пламя, где его душа могла навечно затеряться среди чёрных перьев, но не исчезнуть окончательно. Поэтично и в некотором роде, это сложно не признать, любезно со стороны Неведомого, но Миколаш всё равно ненавидел его всей своею душой – не так сильно, как Маннакха, но близко. Из-за страха лишиться благословения Неведомого не позволялось исследовать трупы, если в смерти не подозревалось криминальных аспектов, и это раздражало. Глупые, тёмные люди, следующие своему тёмному богу в невежество вместо просвещения в медицине. Конечно, составлять сложные зелья для определения болезни и платить за них после огромные деньги намного лучше, нежели эмпирическим путём познавать человеческое тело и происхождение всех его болезней!

Миколаш не выразил согласия с Виктором, но и не спорил, не находя в этом необходимости. В спорах рождалась истина, но без доказательств она несущественна, а им обоим никогда не познать истинной сути богов, её можно лишь слегка коснуться. Невразумительные знаки, оставляемые любыми божествами, всегда манили своей особой тайной, пусть Миколаш никогда не стремился поклоняться кому-либо, кроме Матери. Он уже осенён благословением, избран своей Матерью, и это наполняло его счастьем, пропитанным болью, каждый новый день. Исследовать же древних богов, словно какие-то объекты, руины или же звери – что за дикая и ужасающая в своей наглости мысль. Только холод страха не трогал его душу, вместо него тело сковывал холод настоящий, физический.

Вместе с Виктором они направились к выходу в коридор, откуда слышались шепотки, перебивающие друг друга. В шепотках этих терзающая боль и непрекращающееся страдание, стенания и плачь. Кости умерших звали его, они жаловались, и в обрывках их фраз проскальзывали проклятия неясно в чью сторону. На губах играла лёгкая усмешка – настроение из спокойного стремительно добиралось до отметки весёлости и предвкушения. Что-то ждёт их там внизу, что-то безумно интересное, нужно только найти и коснуться этой тайны. Вот они и проверят, насколько же метафоричен местный бог.

Они шли и шли, мимо арочных проёмов, в которых лишь угадывались древние двери, сквозь узкий коридор, сжимающий тьму вокруг них. Миколаш следовал за звуками и, к стыду своему, совсем не интересовался коридором, а зря; по счастью он не один, Виктор с ним. На самом деле Миколаш испытывал к нему глубокую признательность и благодарность: не только за компанию сегодня, но и в целом. В нём смутно ощущалась родственная душа, слишком много точек соприкосновения обнаруживалось, и даже молчание в его компании не казалось чем-то тягостным. Безмолвие в целом никогда не вызывало дискомфорта для Миколаша, но в отличие от многих других людей, Виктор в эти моменты не выскальзывал из памяти.

Голубые прожилки едва не сияли в свете лампы, избороздив стены и складываясь в какой-то узор, неясный в полутьме помещения. То тут, то там виднелись крепления для факелов, но искать палки, скорее всего подгнившие, для освещения некогда, когда успех столь сомнителен. Тьма не пугала, в ней гораздо уютнее, нежели среди огней и костров, среди опаляющего огня, от которого так трудно сбежать, но он смог. Огорчала возможность пропустить что-то интересное на стенах, какие-то рисунки и письмена, и потому ненавидимый им огонь по-прежнему необходим – в безопасности в руках Виктора.

Будто туман снаружи к ним стали подступать запахи – смутно неприятные поначалу, они усиливались с каждым шагом, смешиваясь в отвратительный водоворот из омерзительной сладости, гниения и плесневелой затхлости. И, если последнее легко объяснить разросшимся вокруг болотом, то всё остальное вызывало столько же интереса, сколько и невольного омерзения. Миколашу знакомы эти ароматы, он знал, что за ними скрывается что-то ужасное, а потому способное их заинтересовать. Прежде чем начать спуск, он оглянулся на Виктора и слегка улыбнулся – страшно ли ему спускаться в божественный зев, не имея поддержки своих богов за спиной? Или именно поэтому страх ему неведом?

Миколаш помнил аксакарцев, помнил Танов – никто из них тоже не верил в богов, как существ выше их всех. Метафорические. Учёные умы с закрытыми глазами. Это… прискорбно.

Холод принял их в свои объятия, окутал со всех сторон до мурашек – такой контраст с духотой снаружи. Холод лучше огня, как и тьма лучше света, но во тьме ты слепнешь, а в холоде перестаёшь двигаться. Засиял халцедон, мягко переливаясь в свете лампы – так искусно помещённый в камень, в неведомом узоре он вместе с тем казался чем-то смутно знакомым… венами, что цветом выступают на коже, так и халцедон выделялся на камне, будучи его частью. Храм словно жил своей жизнью, как настоящий организм, не просто древняя постройка, созданная в угоду божеству. Храм и есть это божество? Или же только его часть…

Барельефы на стенах отображали жизнь, что теплилась здесь несколько сотен назад. У каждого своя история, свой посыл – неужто всё это обречено на забытьё под безжалостным потоком времени? Никто не вспомнит об этих людях, не станет чтить их традиции, сотрутся имена – всё исчезнет вместе с этим храмом в болотах. Так и исчезают цивилизации, страны и небольшие народы, вычеркнутые из человеческой памяти. Миколаша ведь тоже никто не вспомнит, когда он умрёт, больше некому, и вся надежда лишь на то, что и хоронить не придётся – пусть Матерь заберёт его. Не нужна ничья память, кроме её.

Монстр, прибывший из самых далёких глубин океана, скалил свою огромную, наполненную четырьмя рядами зубов, пасть. Слепой, покрытый то ли шрамами, то ли своеобразными узорами, он плыл снизу, готовый вот-вот сожрать людей, что находились выше. Враг ли он? Или же олицетворение иного божества? Миколаш приблизился, разглядывая людей – на их лицах не было страха, а в руках корзины с рыбами и раками. Подношение.

Рисунки наполнены сюжетами с омерзительными монстрами, вызывающими одно лишь отвращение своей уродливостью и вместе с тем неким трепетом перед их размерами. Где бы люди не жили раньше, но их родной дом явно где-то у воды, в окружении безжалостных существ, требующих постоянных жертв и приношений; ненасытных и яростных. На одном из барельефов кракеноподобный монстр утаскивал человека, а остальные лишь стенали и оплакивали, не выражая ни злости, ни желания бороться. Кажется, постоянные приношения и жертвенность являлись неотъемлемой частью их культуры.

Другие сюжеты подтверждали эту догадку: люди приносили себя в жертву богу, совершенно не сопротивляясь. В жертвоприношениях угадывался определённый символизм и одновременно диковатая торжественность каждого действия и жеста. Будь света больше, и они смогли бы разглядеть полностью процесс приношения божеству, но даже отдельные фрагменты вызывали лихорадочный интерес. И тем любопытнее, что само божество изображалось как нечто невразумительное, смутное, будто пятно без видимых очертаний. Возможно, Виктор оказался в чём-то прав – пальцем в небо, конечно – и у этих людей не было чёткого представления их божества. Общалось ли оно с ними? Или оставалось довольным с жертв, не выказывания ни гнева, ни чрезмерного благословения? Во многих культурах божества принимали дары, но не давали ничего взамен, ограничиваясь тем, что никого не обрекали на смерть. В некотором роде и это благо.

Сложно представить, сколько времени ушло на сосредоточенное изучение барельефов; из раздумий вывел голос Виктора – неожиданно громкий в установившейся тишине. Условной для Миколаша, но он слишком привык к шепоткам и воспринимал их как часть окружения, словно, собственное дыхание. Медленно кивнув, он подошёл ближе, разглядывая узорно выбитые надписи, слова в которых и без перевода казались нарочито длинными. Нет ни одного языка, который руна не могла перевести, и Миколаш этим весьма гордился, пусть использовал свои знания в этой области осторожно. Впрочем, едва ли ему есть что опасаться в компании Виктора.

Прикрыв на несколько мгновений глаза, настраиваясь и находя ту нить-связь с руной, Миколаш открыл их, и неясные знаки начали обретать смысл. Сложность конструкции изобличала действительно древний и при этом священный язык, наполненный большим количеством описаний и восхвалений божества. Не торопясь переводить и стараясь заглянуть в самую суть, Миколаш заговорил лишь через несколько минут тягостного молчания:

— Тут говорится, что божество их – Лиетабузруколехиктаорсуна, тот, что несёт бессмертие. Оно вышло из самых глубин тьмы, куда не заглядывало ничто божественного, и потому обрело настоящее бессмертие. Даже не так… его тело… это и есть само бессмертие? Они приносили себя ему в жертву, чтобы стать его частью… и избранные, оставшиеся… смогли бы вкусить от божества, став чем-то выше? Очень неразборчиво. А ещё… кажется, это божество… ммм… насылает кошмары? Или же забирает их? Поедая головы? Эта часть плохо сохранилась.

Негромко вздохнув, Миколаш посмотрел на Виктора. Он не уверен, что верно произнёс имя местного бога, и надеялся на его не обидчивость, одновременно в этом сомневаясь. В конце концов, ни один из древних богов не отличался особым человеколюбием. Впрочем, его в больше мере огорчала невозможность полностью прочесть все надписи и вникнуть в их смысл, нежели что-то иное.

— Смотри, тут есть ещё. Посвети, хм, — Миколаш чуть подвинулся, с прищуром вглядываясь в стену, — Это божество – ребёнок? Поэтому оно любит играть с детьми… Тут говорится, что останки детей нужно обязательно опускать в воды, оставляя их вечными игрушками. Видимо, тут и правда раньше не было болот.

Резюмировав наиболее интересную для себя часть, Миколаш невольно усмехнулся и продолжил спуск вниз. Стоять на одном месте ему до безумия наскучило, разум отвергал бездействие, а обдумать всё они могли и по пути. На самом деле просто думать, удерживая мысли в себе, надоело, ему хотелось знать мнение Виктора, и Миколаш обратился к нему, старательно игнорируя отвращающих запах гнили и плесени, забивающий ноздри с каждым новым шагом.

— Любопытные верования. Я слышал о похожих. О людях, что приносили себя в дар морю. Говорят, у некоторых племён боги выходили к ним, совокуплялись с женщинами, порождая чудищ-полубожеств. Могут ли чудища на барельефах быть связанными с самим божеством? Не зря они изображены все на одних стенах. С другой стороны, если он сам дитя... — взгляд горел учёным интересом почти безумно. И всё же даже так Миколаш заметил, что впереди их ожидала узкая, неудобная площадка с аж тремя проходами: ниже, направо и налево. Шептали внизу, шептали слева – звали за собой. Вот только молчание справа интриговало даже побольше: если везде есть кости, а в том месте нет, то что же там? Никто не станет копать проход в храме просто так.

Дышать становилось всё тяжелее, и не только из-за запахов. Они спускались всё ниже и ниже, к самым болотам.

+1

9

Древние помраченные боги, притаившиеся под плотью и кровью земной; мистифицированная, хтоническая сила требующая плоти и крови людской; кошмарное неведомое, подобно пастуху бдящее за своим мясным стадом, где поголовье полнилось скотом паршивым и скотом племенным. Все это не было ново. Одна и та же история, в которой менялись лишь имена, облики и декорации, оставляя основы неизменными – была благодать и был ужас, две непримиримые силы, ведущие вечную сечу над головами своих подданных-смертных. Это напомнило о звероголовых богах южан, о человекоподобных богах дагортцев, о анималистических тотемах западных племен, и в тоже время это было чем-то действительно новым и действительно устрашающим, вселяющим если не трепет, то настороженность.

Слова Миколаша, его пытливая пристальность, вязкой патокой стекающий с глаз его интерес – все это заставляло задуматься и насторожиться, почувствовать, как скребется внутри черепа что-то жадное и охочее до чужих, не им явно предназначенных секретов, которые так хотелось эксгумировать из той ямы-могильника, где их когда-то захоронили. Это был интерес ученого и исследователя, отупело бесстрашного в своей искушенности человека, отчаянно и упрямо кормящегося знаниями и тайнами этого мира. Виктору хотелось вникнуть и хотелось понять, хотелось задержаться тут, пристроить лампу повыше и зарисовать хотя бы часть символов для последующего анализа, хотелось поддеть лезвием молочно-голубой осколок и схоронить его в кармане плаща, чтобы оставить себе память об этом кошмарном месте.

...беда и черный зверь с восьмьюстами имен — старушечий голос, словно реальный, заскрежетал над ухом, вырывая из душного наваждения.

— Когда мы исследовали остатки тех храмов, – еще давно, на материке, в западной его части, – я часто видел одного мужчину, он постоянно был там, ходил рядом и наблюдал за нами издали. Уже не помню его имени, но помню, что был он смотрителем при маяке, который наследовал это дело от своего отца, а тот от своего. Занятный был кадр, картинно жутковатый. Помню, рассказывал мне про странные кости в местной бухте, и про морскую воду. Про то, что все в его роду слышат и чувствуют, как вода эта общается с ними – шепчет о чем-то и насылает видения, зовет. Потом я узнал, что все в его роду были утопленниками – тел не находили, а узнавали это из записок. Спустя месяц, когда мы уже собирались уезжать, я услышал, что он скинулся со скал, оставив жене и сыну записку со словами, вроде: “оно зовет”. Отличная была страшилка для разговоров за костром.

Виктор говорил и внимательно смотрел себе под ноги, чтобы чего доброго не оступиться на скользких, сколотых ступенях. Он уже ведь и забыть успел о той истории, а тут вдруг вспомнил, словно навеяло из ниоткуда. Чудовища, глубины, кошмары, шепот, темные воды, жертвы – слишком много деталей и ни минуты времени, чтобы подумать над всем этим и сопоставить одно с другим. Тем временем, говорить, постепенно, становилось затруднительно – сырой, напитанный смрадными миазмами воздух забивался в глотку и спирал дыхание, вынуждая брезгливо морщиться и прикрывать нижнюю часть лица рукой, что на самом деле совершенно не помогало. Пересилив желание сплюнуть, Виктор потянулся за портсигаром, несколькими секундами позже вплетая в зловоние вокруг сладковато-пряное звучание начиненной травами самокрутки, на четверть которых приходилась доля гвоздики. Спасало это, конечно, не сильно, но самую малость разгоняло вонь.

— На самом деле меня пугают не спящие тут силы, а люди, которые своей суетой могли тронуть то, что трогать совсем не следовало, — вспомнив о увиденных ранее следах, поделился Виктор, останавливаясь на развилке рядом с Миколашем и осматриваясь, из стороны в сторону водя лампой.

Слева тянуло вонью настолько невыносимой, что Виктор, невольно поведя носом, тут же о том пожалел, и издав горлом бульканье крайне неблагозвучное, поспешил сразу же раскурить еще одну самокрутку, чтобы успокоить взбунтовавшуюся глотку. Чтобы не таилось в том коридоре, он, даже при учете своей искушенности, совсем не был уверен в том, что хочет пролить свет на эту тайну – некоторым секретам стоит оставаться неузнанными, так или иначе, ради сохранности хрупкого баланса и собственных нервов. Снизу тоже тянуло не лучшим образом, да и к тому же поддувало каким-то влажным, ставшим, кажется, еще более холодным, сквозняком. Идти назад Виктор не желал из все тех же эгоистических мыслей о сохранности собственного авторитета. Потому на данный момент у них был путь направо, в недра молчаливого, мрачного, как и все тут, коридора.

— Идем, может узнаем еще что-то.

Скрипнув покачнувшейся лампой, Виктор свернул направо, медленно и осторожно углубляясь в ответвление первым. Узкий и низкий, коридор давил на плечи и голову, переливаясь голубыми, изрывшими каменную кладку прожилками халцедона, крошево которых вихрилось уже знакомым узором плавных, текучих линий, изгибающихся низкими синусоидами. Тишина рвала слух, и каждый звук воспринимался особенно остро: шарканье ног, треск огня в лампе, дыхание, щелканье и шипение самокрутки – так недолго и с ума сойти. Коридор – этот короткий, каменистый аппендикс, – закончился как-то незаметно, вытолкнув сначала его, а после и Миколаша в квадратное, уходящее потолками куда-то вверх помещение. По началу Виктору показалось, что и здесь стены были украшены знакомыми им голубыми каменьями, а после он присмотрелся внимательнее, тут же почувствовав, как его передернуло в плечах и окатило липкой, неприятной жутью, заставляя невольно сделать шаг назад.

Зеркала.

Десятки и сотни зеркал самых разных размеров, форм и степени сохранности, мостящие все четыре стены от пола до самого потолка, куда свет лампы едва доносился, бликами играя на серебристых, запылившихся поверхностях. Перед ними, параллельно входу, возвышалось узкое, прямоугольное и достаточно высокое зеркало, установленное напротив круглого углубление в полу, дно которого было выложено голубыми камнями халцедона и по кругу окантованно символами. Углубление было наполнено цветущей, зеленоватой водой, по которой то и дело разбегалась рябь кругов – откуда-то сверху, в самый центр этой жуткой купели, с длительными интервалами скрапывали тяжелые, мутные капли. У дальнего края, – того, что было ближе к зеркалу, – стояло несколько рукотворных, грубо выточенных из речного песчаника божков, которые даже издали казались уродливыми: круглые глаза, щупальца, клешни, жгуты, непропорционально широкие пасти, гипертрофированное строение тел. Удивительно, но тут падалью почти не пахло, словно вода впитывала все запахи, не оставляя ничего.

Неохотливо и осторожно, Виктор сделал шаг вперед, крепче сжимая рукоять лампы в руке, будто свет той смог бы уберечь его от угрозы физической или ментальной. Он не любил зеркала  – это не было фобией, но было некой врожденной на подсознательном уровне неприязнью сопряженной с отторжением, пробуждающейся всякий раз, когда в темноте ему приходилось проходить мимо зеркальных поверхностей.

Многие культуры приписывали этому предмету обихода не последнюю мистическую долю: ловля душ, отражение разных временных аспектов, посредничество между живыми и мертвыми, двери-порталы в иные мира, и многое прочее. Ритуалов же с зеркалами существовало еще больше: от безобидных, какими баловались дети, до запретных, известных лишь искушенным оккультистам, что не любили делиться своими секретами. И все же, в большей части всего этого множества мистических практик была одна общая черта – если под рукой не было зеркала, то заменить его могла вода и наоборот.

Это помещение не вызывало панического страха или интереса, оно вызывало лишь чувство всеобъемлющей жути. Виктор, сглатывая и едва не давясь табачным дымом, с опаской осматривался по сторонам, видя, как все это множество серебрящихся – гладких и растрескавшихся, – поверхностей, отражает и повторяет за ним каждое движение. Покрытые пылью и влагой, зеркала не отражали всего, позволяя видеть лишь неясные силуэты и смазанные росчерки движений, некоторые же, осыпавшиеся амальгамовым крошевом на пол, взирали на них с высоты пустыми, чернеющими проемами. Присмотревшись, он заметил, что символы тянутся не только вокруг купели, но и по краям центрального зеркала, очерчивая его с трех сторон.

— Существует практика в которой человека проверяют то ли на искренность, то ли на честность, то ли еще на что-то, ставя его на колени перед тремя зеркалами. Впрочем, некоторым еще нравится приносить людей в жертву распиная их напротив зеркала, или тревожить посредством его неупокоившиеся души посредством. Так что тут все очень не точно...

+1

10

Миколаш слушал внимательно, впитывая каждое слово с почти неестественным восторгом – для человека обычного, но не учёного. Прискорбно, что Пустота погребла под собой весь материк, по крайней мере, так им всем рассказывали, а лично ему проверить не удалось; так вот достаточно печально, что не придётся исследовать земли в поисках этого островка безумия. Маяк и люди, что скидывались в объятия моря, слыша зовущие их голоса – не это ли божественный дар, схожий с даром Матери? Если она однажды позовёт его из морских глубин, он бросится к ней не задумываясь. Если она однажды завоет с вершин холодных гор, он устремится к ней, обдирая пальцы в кровь. Если она однажды зашелестит ветром пустыни, он кинется за ней, позабыв о всякой жажде.

Матерь и есть его жажда.

— Страшилка? — Миколаш легко усмехнулся, не желая равнять эту историю очередной байке для развлечения. На самом деле не так уж многие истории действительно выдуманы, некоторые из них лишь отражение более невинных, но случившихся на самом деле. Некоторые же – ужасы, сглаженные ограниченным восприятием человека, не способного уловить всю немыслимость и всеобъемлющность божественных сил. — Есть люди, что слышат голоса богов. А есть те, кто способны прислушиваться к мертвецам, к их костям. Они слышат, Виктор, и они слушаются.

Ведь не просто же так в этой истории упомянуты кости?

Будто в отражении каких-то далёких мыслей, Виктор раскурил одну из сигарет – можно ли так называть вещь без табака? Названия и классификация на самом деле играли очень важную роль, и одновременно не имели никакого значения. Слишком многое зависело от ситуации, а когда вмешивалось божественное, то всё вокруг становилось слишком зыбким, непостижимо блеклым и теряющим очертания. Приятно запахло травами, в которых Миколаш мало разбирался, не испытывая интереса ни к чему живому, что не являлось богом или человеком; даже в своей лечебной практике он использовал только готовые средства, а нужные травы приобретал на рынках да у разных знахарок и ведьм. Впрочем, ему это не помешало утверждать: запах этих трав определённо приятнее мертвечины, пусть к последнему у Миколаша уже стойкий иммунитет. Мёртвые тела вызывали незыблемый в своей яркости интерес.

— Я думаю, они тронули, — без тени сомнения отозвался Миколаш, и не пытаясь как-то успокоить опасения Виктора. Увиденное уровнями выше разозлило не меньше. — Боги не любят, когда их пытаются заменить другими. А последователи Мнимого явно не отличаются особым умом. Или не отличались.

Он выплёвывал слова, даже не пытаясь скрыть своего презрения, цедил с осязаемым отвращением. Желал смерти этим ограниченным интеллектом макакам (коих он видел в одной из стран, забавные и тупые животные), почти что жаждал её, и с удовольствием отнял бы их жалкие жизни своими изуродованными по их милости руками. Конечно, то сделали иные последователи, но все они дети одного Отца, живут под его тёмной сенью, а потому абсолютно одинаковые. Они заслуживали самой изощрённой смерти, которую только в силах представить человеческое сознание, но Миколаш рад постараться во имя и на благо Матери – не просто так столь долго и скрупулёзно, втайне от многих из-за своей незаконности, изучалась анатомия.

Из тех же интересов он желал свернуть в левый коридор, но спорить не стал, послушно двинувшись за Виктором – у кого лампа, тому и путь выбирать. Ведь ничто не может помешать им вернуться обратно и избрать другие пути, отдающие мертвенным запашком. Будь на его теле волосы, и они дыбом бы встали от предвкушения тех тайн, что заманчиво прятались среди омерзительнейших ароматов – в таких местах непременно что-то уже произошло. Что-то, что определённо требовало от них самого тщательного, учёного анализа и непосредственного присутствия. Шёпот звал их обоих, Миколаш слышал это.

Мёртвые шептали: вернитесь.

Они стенали: найдите нас.

Плакали: упокойте.

Такая приятная музыка.

Голоса становились тише с каждым шагом, но не утихали, гармонично вплетаясь в редкие звуки. Миколаш невольно нагибался под низким сводом, пусть и не бился об него лбом, но и удачу испытывать не стремился, стараясь не слишком отставать от Виктора. Без шёпота мёртвых ориентироваться становилось сложнее с каждым шагом, и лишь свет от лампы – их маяк. И что же ждёт в темноте, захотят ли волны шептаться с ними? Халцедон так красиво сиял в неярком свете, напоминая подземные реки, что подтачивают камни. Реки, вены – всё едино, не так ли?

А тени плясали вокруг них, то сгущаясь, то разбегаясь в стороны. Смеялись над незадачливыми искателями.

Когда они добрались до нового помещения, позволяя наконец-то расправить плечи, Виктор едва не врезается затылком прямо по носу, впервые за весь путь вызывая истинное неудовольствие. Что бы там его не напугало, Миколаш страстно захотел с этим ознакомиться, а потому подвинул Виктора за плечо и вышел вперёд, оглядываясь. И тут же утонул в сотне собственных отражений, искривлённых, изломленных, играющих светом и теням. На некоторых вместо лица – изуродованная маска, на других нет и её. Среди всех этих зеркальных двойников окатило каким-то бесконечным и безграничным ужасом собственной незначительности. Весь пусть его подогревал интерес, незамутнённое любопытство, что невозможно остановить никакими стенами, но теперь и его охватил невольный ужас, объяснения которому так просто не нашлось.

Миколаш не любил зеркала, потому что не желал смотреть на собственное отражение. Нет причин следить за собой: шрамы ведь ничем не скроешь, волосы унесло пламенем, а умыться возможно и без зеркала. И теперь они обступали со всех сторон, надвигались молчаливыми отражениями собственной души – такие поверия он слышал. Ведал и другие обряды, связанные с зеркалами: кто-то гадал, кто-то в них искал, кто-то связывался с миром мёртвых и даже богами. Небольшой народ, в храме которого ему посчастливилось однажды побывать, предпочитал совокупляться среди зеркал, а после приносил мужчин-осеменителей в жертву, заставляя их наблюдать собственную смерть в отражениях.

Они верили, что боги наблюдали за ними всё это время.

Неохотно, подрастеряв изрядную долю пыла, Миколаш подошёл ближе к главному зеркалу: его манили символы и фигурки то ли божеств, то ли чудовищ. Он слушал Виктора краем уха, всматриваясь в уродливые личины неизведанных чудищ, кропотливо воспроизведённых во всем их безумии – и это прекрасно. Едва ли перед ними боги это храма, но наверняка как-то связанные: во многих пантеонах не один, а множество богов, которым поклонялись люди. Вспоминая барельефы, это можно утверждать с большой долей вероятности: там тоже встречались схожие чудища, утаскивающие людей.

— Я слышал одну легенду, тоже связанную с богами. Давным-давно богатый человек приобрёл для себя самое прекрасное зеркало из тех, что удавалось видеть людям. Поверхность его девственно чиста, без единой царапины, неровности и шероховатости. Украшенное золотой каймой из самых невиданных, немного пугающих своим переплетением, но всё равно прекрасных узоров, вызывающих трепет у каждого посмотревшего. Глубине могло позавидовать любое озеро, а чистота отражения несравнима ни с чем, — Миколаш на несколько мгновений замолчал, осипнув голосом и, смочив горло, продолжил. — Человек этот любил любоваться собой, и домашние стали замечать: слишком уж часто он это делал. Иногда часами не отходил от зеркала. Он видел себя, но ему казалось, что кого-то ещё, пытался разглядеть там, в глубине. Он слышал шёпот отражения и впитывал его разрозненные знания. А однажды этот кто-то протянул ему руку, улыбаясь. Человек не улыбался, он испугался, но любопытство охватило его, разжигая нестерпимую жажду знаний. Когда он протянул руку, то с ужасом осознал, что теперь это он – изнанка, запертая за стеклом. А он, другой он, всё также улыбался в ответ чужой ухмылкой и весело щурил глаза.

Миколаш выдохнул и покачал головой, на несколько мгновений прикрывая глаза. Долгая история приносила ему физическую боль, но ещё хуже – сама развязка. Она ожидаемая, но её неприятная соль совсем в другом. Переждав ещё несколько мгновений, Миколаш охрипло продолжил:

— И тогда другой он ушёл за слугами и родными этого человека. Согнал их всех в одну комнату, и, утягивая каждого к зеркалу, медленно убивал, забавляясь. Супруге он разрезал рот по краям, чтобы она улыбалась, а после исполосовал её лицо на маленькие ошмётки. Дочери распорол кожу от самой груди и до паха, перемешав все внутренности, пока она кричала от боли и умоляла своего отца остановиться. Слугам досталось не меньше, пока человек, не сдержавший свей жажды, кричал и кричал по ту сторону. Когда его услышали, там, он исчез навсегда, — Миколаш усмехнулся, хладнокровный в описании мучений людей, но на последних словах стала проскальзывать заметная неприязнь. — Я слышал эту историю не один раз. В некоторых легендах добавляют, что это не просто отражение, а древний бог. Бог без лица.

Отредактировано Миколаш Мартенс (2019-09-16 23:33:13)

+1

11

Виктор любил истории, все из них, будь они глупыми, поучительными, забавными или жуткими; такими же жуткими, как та, которой с ним поделился Миколаш. Истории о богах, истории о людях, истории о богах в личинах людей и о людях, пытавшихся примерить на себя личину бога. Не всем историям Виктор верил, но большинство из них внимательно выслушивал, а часть и вовсе увозил с собой записанными на желтоватых страницах. В историях зачастую скрывалась правда, притаившаяся между строк и только, и жаждущая быть обнаруженной. Главное, уметь внимательно слушать, не отвлекаясь на искусственные украшательства и ничего не значащие мелочи, какими неизбежно зарастала людьми из уст в уста передаваемая истина.

Истина скрывалась и в истории Миколаша, в этой жуткой сказке о самолюбии, которая тоже мнилась всего лишь страшилкой, за исключением, разве что, печального финала. Бог без лица, да? Что ж, Виктор, кажется, встречал такого, пускай и отрицал это, списывая все на богатое воображение и слабость бренного тела. Но он не мог отрицать того, что истории об этом боге рассказывали не только на Осте, их рассказывали и в других краях, на других островах, и на континенте тоже, и все они были разными, но во многом походили одна на другую, и в каждой из них упоминалось, что у бога вместо лица тьма, и что нрав у него дурной и пугающий.

Во всяком случае, слова Миколаша Виктор оставил без ответа, вместо того осматриваясь по сторонам. Он неустанно скользил взглядом по стенам, по зеркалам, по пляшущим на амальгамах дрожащим теням, стараясь не задерживать взгляда на одной точке надолго. Боялся увидеть что-то (или кого-то)? Возможно. Сейчас он об этом предпочел не задумываться, ровно так же, как предпочел не потакать жалостливым стенаниям разума, молящего его уйти отсюда. В конце концов, ведь фактически, это всего лишь каменная коробка набитая кучей хрупкой, антикварной рухляди (страшно подумать сколько лет этим зеркалам) и парой-тройкой не самых симпатичных, каменных изваяний. Бояться надо живых, а не своего отражения, пускай и искаженного мутными амальгамами.

Виктор подошел ближе, с деланным равнодушием рассматривая лица чужих богов – грубо вырубленные, жуткие, но безучастные. Тот, что стоял по середине был крупнее двух других, опустив то, что заменяло ему лицо к купели с водой. Вытянув руку, Виктор аккуратно тронул одно из тонких щупалец-жгутов, пальцами чуть прослеживая вьющийся изгиб, который, вместе с остальными, уходил в купель на дне которой завивался кольцами. Двое других божков, стоящих по обе стороны от своего, видимо, главенствующего в этой тройке собрата, держали подобие рук сложенными в чаши.

— На южных островах живут люди, поклоняющиеся звероголовым богам. У них есть бог-судья с головой шакала, которого они зовут Инпу или Стражем-двух-мер, и есть место, куда уходят все мертвые, в котором он правит. Прежде чем мертвому позволят вступить в царство мертвых, его приводят к Инпу на Последний Суд, где ставят на колени перед весами, в одну чашу которых кладут перо священной птицы истины, а в другую – сердце, в котором, как они верят, живет душа. Если мертвый жил безгрешно и весы оставались недвижимы, его приглашали в великие поля, где он мог жить вечно и блаженствовать, но если сердце перевешивало…

Виктор скользнул пальцами по дну чаши, собирая на них влагу и вдруг натыкаясь на что-то небольшое и прямоугольное, что при ближайшем рассмотрении оказалось камнем халцедона. Перестав домогаться со своим любопытством до божков, он отошел к стене, взглянув на Миколаша сквозь отражение центрального зеркала.

— ...так вот, если сердце перевешивало, то его пожирало чудовище, настолько кошмарное обликом своим, что языком смертных описать его невозможно. А нет сердца – нет души, нет души – нет полей и вечной жизни. С Неведомым, согласись, в этом плане проще, он, кажется, любит всех без разбора, лишь бы тело в костер кинули. Но, я вот что думаю, может там, в том коридоре, сидит местное чудовище? — Виктор кивнул на выход из комнаты, намекая на оставленный ими без внимания коридор. — Судя по обстановке видок у него должен быть кошмарным донельзя, как думаешь?

Виктор усмехнулся, через нос выдохнув пару струек дыма и повернулся лицом к стене, поднося ближе лампу и практически сразу находя выемку, в которую должен был идеально вписаться найденный в чаше камень. Правда, вложить камень обратно сразу, он отчего-то не решился, будто из-за этого должно было что-то произойти, ведь обычно так оно и бывает, да? Ты вставляешь что-то куда-то, и либо находишь несметные богатства, либо активируешь древние смертоубийственные механизмы, либо еще что-то похуже. Виктор взвесил камень в руке и осмотрел со всех сторон. Получился бы неплохой сувенир на память, была бы только эта память приятной. Нет, оно того не стоило. Поступи он так и будет не лучше тех, кто изуродовал алтарь в ритуальной зале. Виктор мог не верить в богов, но к чужой вере всегда старался относиться с уважением.

Помедлив еще немного, он все же вложил камень в отведенную под него нишу и… ничего. Все как было, так и осталось тихо, а вокруг решительно ничего не поменялось. Все та же каменная комнатушка, все те же нервирующие зеркала, все те же безучастные божки, и все тот же (уже начавший давить на уши своей монотонностью) звук капающей в купель воды. Ни тебе секретных ходов, ни несметных богатств, ни древних механизмов, ни случайно призванных духов. Если что-то где-то и переменилось, то стоя здесь они об этом точно не узнают (и Виктор надеется, что не узнают в принципе). Пожав плечами, он вновь начал озираться по сторонам, в поисках того, что без зазрения совести мог унести с собой, как памятную вещь или как объект для изучения, но кроме осколков брать тут было нечего.

— Милое место, но мы, кажется, пришли сюда не за этим. То есть, ты пришел сюда не за этим, а я просто ношу лампу, — Виктор вновь усмехнулся, последний раз обвел помещение взглядом и направился в сторону выхода, в действительности подстегиваемый еще и желанием покинуть этот зеркальный, словно смотрящий на них сотнею незримых глаз склеп. — Я даже спрашивать не буду, что тебе говорят голоса в голове, потому что уже догадываюсь, куда мы направимся дальше.

Выйдя обратно на развилку, Виктор выше поднял руку с лампой и закурил еще одну, чтобы отогнать мертвецкую, гнилую вонь, вместе с тем заглядывая в черный зев уходящей еще глубже лестницы. Естественно, они спустятся на самое дно, потому что, как показывает многолетняя практика, чтобы найти что-то стоящее надо влезть действительно глубоко.

+1

12

Его слова потонули в пустоте, не той, пришедшей с севера, но всё одно пренеприятной. В дрожащей от света лампы полутьме не так заметны закатанные к затылку глаза, а потому Миколаш не отказал себе в удовольствии; весьма мимолётном – дальнейшие исследования Виктора быстро захватили и его. Вырезанные изваяния богов не поражали воображения, но только потому, что видеть схожие уже приходилось – в каждой новой стране, с каждым новым народом изучались их верования, говорившие о людях больше любых других традиций. В большинстве своём боги казались весьма схожими между собой, в Дагорте их величали Семерыми, как и во многих других местах материка, но даже в глубинках самых продвинутых империй иногда встречались просто ужасающие поверья. И Миколаш любил их, всей своей истлевшей душой, что даже не ему принадлежала.

— Я слышал о таких, вернее, читал, — легенда Виктора показалась занимательной, пусть информация не слишком нова, но зато рассказчик из него действительно отменный. Ему бы лекции читать, погружая менее искушённые умы в тайны верований и оккультных наук; наверняка студенты полюбили бы его. И за интересные истории, и за хорошо поставленную речь, и за знакомое им самим уставшее еба… лицо, и за прилетающий им в головы мел. По крайней мере, Миколаш замечал любовь к подобному типажу в университетах, где и сам получал знания; возможно, дело в том, что такие профессора любили свой предмет и одновременно находились со студентами на одной волне в своём дегенеративном поведении. — Думаю, что такое вполне может быть. Скорее всего оно слепо и как-то связано с водой; если вылезает на сушу, то, наверно, весьма склизкое на вид.

В его голосе не страх, а невольное возбуждение – взглянуть на божество хотя бы мельком, хотя бы в тени уже великое благо и повод для новых исследований. Конечно, в нём нет совсем уж глупого, почти абсурдного бесстрашия, с которым можно осмелиться потревожить бога; всем известно, что подобные встречи ничем хорошим не кончаются. Иногда случаются исключения, если бог тебе благоволит и снисходительно оберегает, но даже это – не гарант безопасности и долгой жизни. В тех же поверьях, что связаны с богами морскими или просто хтоническими, жертвенность богам неизменный атрибут, и потому стать их обедом – участь неизбежная. Миколаш не желал подобной ни себе, ни Виктору; рисковать их жизнями тоже не хотел. И всё же любопытство вело его – их обоих.

От глаз не укрылась находка, и Миколаш подошёл ближе, с затаённым дыханием наблюдая за всеми манипуляциями; во взгляде его – пожирающая изнутри жадность. И всё же он не торопил Виктора, в любом исследование терпение лучшая из благодетелей, выручавшая сотни и сотни раз, когда от искомой информации в руки попадали лишь небольшие крохи. Сейчас они ставили эксперимент с немым вопросом «а что будет?»; и о, как многое открыто благодаря этому способу! В особенности алхимики обожали баловаться смешением разнообразных реагентов дабы воссоздать что-то новое, но ведь медики и месмеры от них не отставали. Вспомнились истории, в которых на тех же южных островах, упомянутых ранее, в культурах именно с подобными богами, храмы любили обустраивать разнообразными ловушками и скрытыми механизмами, включение которых неизбежно приводило к смерти.

Повезло, что этот храм не копировал постройки южных островов?

Когда ничего не произошло, Миколаш вспомнил о необходимости дышать; сразу же забились запахи влаги и пряных трав – такое странное сочетание, почти что отталкивающее, но где-то в своём букете немного приятное. Установившаяся тишина оказалась почти осязаемой, в её душных объятиях музыка воды и шёпот мёртвых. Выдохнув, он скользнул взглядом по знакам вокруг зеркала и вновь прикрыл на несколько мгновений глаза, а после прочитал написанное и невольно ужаснулся. Не тому, что написано, а тому, что значения он не мог постичь даже с силой своей руны, казалось, Матерь теряла свою мощь в этих местах. Или же надпись специально запутывала неосторожных? Возможно, им предстояло это проверить.

В сумрачных зеркалах белым засиял женский силуэт, преломляясь под самыми разными, почти невозможными углами, искажаясь до неузнаваемости. И всё же Миколаш узнал, потому что Эйлин – его часть; лучшая часть, самая тёмная часть. Сосредоточиться на ней Миколаш не успел, отвлечённый словами Виктора, весьма неприятными, стоит заметить; взгляд, направленный в сторону коллеги, тяжёл и недоволен.

— Голоса в голове у сумасшедших, Виктор, — в интонациях заметное осуждение. В конце концов, разве его можно назвать свихнувшимся, разве похож он на бедных умалишённых? Голоса, что расползались вокруг него, прекрасны в своей сути, ведь то благословение Матери. — В моей их нет. Ты ведь говорил о легендах и людях, что слышат что-то, недоступное другим? Голоса эти не в голове, они вокруг нас. Мёртвые тоже умеют говорить.

Миколаш сомневался, что Виктор поймёт его в собственной нелепой зашоренности и стремлении объяснять всё одной лишь наукой, но, возможно, однажды? И тогда он вспомнит этот разговор.

Они вернулись к развилке, и запахи сразу стали острее, неприятнее: в них ощущалось зловоние мертвечины и затхлость прожитых столетий. Видя взгляд Виктора, обращённый вниз, Миколаш покачал головой и потянул в другой коридор, откуда всё явственнее раздавались голоса, разрозненные и обозлённые. В обрывках их фраз звучали отголоски давней ссоры, но всё слишком смутно и слишком зыбко, чтобы так просто судить; в конце концов, кости любили пустую болтовню, не обременённые ни разумом, ни чёткими воспоминаниями.

Воротник плаща пришлось задрать, прикрывая лицо: запах обретал всё более мерзостные, сладковатые оттенки, что совершенно не перебивались травяной самокруткой. По счастью, Миколашу много раз приходилось иметь дела с трупами, особенно в пору юности, когда его увлечённость анатомией стирала из его жизни иные изыскания, пока голод познания не был утолён. А вот каково Виктору? Как часто ему приходилось сталкиваться со смертью и случалось ли? Общность их интересов совершенно не означала тотальную схожесть; Миколаш беспокойно посмотрел на Виктора, проверяя его состояние.

И тут же отвлёкся, стоило смраду стать невыносимым: они достигли той цели, что преследовалась Миколашем. Коридор расширился, и украшенный халцедоном потолок засиял под светом лампы, но вовсе не великолепие узоров привлекало взгляд. Разлагающиеся тела людей, покрытые копошащимися в них червями, белёсыми и мерзостными, буквально валялись на влажном полу, исходя такими миазмами, от которых даже к его горлу подкатила тошнота. Вид мертвецов не вызвал страха, но невольное отвращение всё же внушал; в основном из-за запаха и того, что в каше из плоти и червей сами люди едва ли угадывались.

— Интересно, кто их убил? — голос за тканью плаща приглушённый и почти что сдавленный. Миколаш сделал несколько шагов вперёд и присел, разглядывая ближайший труп уже с меньшим отвращением – невозмутимость учёного, взявшегося за исследование, взяла вверх. Относительно неплохо сохранилась рука и, попросив Виктора посветить получше, Миколаш увидел часть отметины Отца, Мнимого, как его величали в здешних местах; остальную покрывали черви. Заметил он и кое-что ещё. — Мне кажется… он словно был обескровлен, уж слишком странно выглядит кожа. Смотри… следы, как будто кто-то присосался. Кто-то достаточно крупный.

+1

13

На краткий миг он невольно ощерился, вздергивая верхнюю губу и морща нос, раздраженно передергивая плечами и коротко косясь за плечо – на бледный, бесшумный, будто истинно призрачный силуэт коллеги. Временами, Миколаш истинно пугал его; временами, раздражал до дрожи, но постоянно вызывал лишь потаенный, аккуратный интерес исследователя, как хранитель очередной тайны, которую на самом деле иной раз страстно хотелось выгрызть из плоти и из костей его, вырвать и присвоить себе. Виктор фыркнул, отворачиваясь, лишь лампа скрипнула в руке, высвечивая курящийся дым. Он и без чужого назидания знал, что это. Когда-то он сам слышал это. Когда-то он похоронил это на дне просоленного моря, присвоив себе лишь крохотный и безобидный (он надеялся) осколок, столь нежданного и столь напугавшего его подарка.

Белоглазая графиня Радой, – такая очаровательная и такая прекрасная, что он звал ее второй своей матерью – как оказалось, была одной из тех искушенных, что способны были закладывать припорошенную пеплом душу в изрезанные, трубчатые кости, вдыхая в них стрекочущую крылышками бражников песню. Виктор отказался от этого дара (этой ноши), но не отказался от нее, так ничего никому не сказав и тайну эту сохранив у себя за душой, подальше ото всех и ото вся. И единственное, что с ним осталось, это душные, еженощные сны о безликой, насмехающейся над ним и дразнящей его тьме, говорящей если не голосами покойных, то голосом самого первозданного Хаоса. Поэтому он знал, но все равно упорствовал, и от чужих непрошенных поучений легче ему не было.

— Ну, так, если когда вдруг услышишь голос моей покойной бабки, Мартенс, будь так добр, передай ей, что я не скучаю.

Пожалуй, даже слишком резко огрызнулся он, выдыхая дым через ноздри и стряхивая пепельный столбик прямо на пол, тут же, впрочем, по въевшейся в самую подкорку привычке растирая его мыском по влажным камням. Лишь богам осталось известно, что подумал о нем Миколаш (да и подумал ли вообще), но боги же (на самом деле рациональное здравомыслие), видно, отвели его от желания ответить на эту неуместно-запальчивую остроту, подтолкнув к тому, чтобы просто продолжить дальше этот тернистый путь в сделавшемся каким-то прохладно-неуютным молчании. Разница была только в том, что пошли они не вниз, как того ожидал Виктор, а вперед, в другое ответвление, куда ему сворачивать не хотелось изначально.

Он не сомневался, что пожалеет об этом, и в тоже время практически не опасался последствий. Кошмары ему и без того снились день через два на протяжении последних нескольких лет, так что со своей психикой он распрощался давно и искренне, оставив при себе лишь что-то ей номинально подобное. Но о том, что “хуже не будет” он предпочитал не думать – точно знал, что стать хуже может абсолютно всегда, хочешь ты того или нет.

Виктор и раньше сталкивался с ужасающими изысканиями этого мира – не метафорическими, что сидят в людских головах, а а вполне реальными, о которых было принято говорить приставляя к описанию слова: “богохульство”, “аморальность” и “ненормальность”. Виктор не осуждал ничего из этого, как за редким исключением старался не осуждать ничего в принципе, но всегда относился к этому настороженно, предпочитая не то что лишь наблюдать, а и вовсе – подсматривать.

Прекрасная красота, как известно, имеет свойство приедаться, но изуверства и жестокость всегда актуальны. Это что-то из человеческой породы, что-то о чем не принято говорить, именно то, что собирает толпы зевак на массовые казни и притягивает взгляды к склокам. Что-то на что ты смотреть не хочешь, но невольно смотришь, завороженный и тревожный, невольно и подсознательно боящийся осуждения. Омерзительная красота этого мира.

Ревейнские анатомические театры. Запечатленные в формальдегидах, изувеченные мутациями и уродствами тела младенцев. Шумные и запоминающиеся шоу уродов с “актерами” всех мастей. Таксидермические лаборатории, где чучела обыкновенные стоят рядом с пошитыми из плоти и костей криптидами. Неаккуратные спутники в экспедициях, падавшие на камни и щерившиеся пробившими мясо костьми, что умирали в агонии, срывая голос от криков. Целые браконьерские кладбища, изрытые смердящими тушами, на месиве которых – влажно чавкающем и мягком, – пировали всеядные вороны. Богадельни, переполненные искалеченными людьми с потухшими глазами и отсутствующим видом. Полнящиеся воплями и истерическим смехом приюты душевнобольных и забытых. Он может перечислять еще долго и ему пальцев не хватит для того, чтобы перечислить все.

Виктор видел, несомненно, многое – что-то детально, что-то лишь мельком, – но то, что он увидел в зловонном этом коридоре, крепко вцепилось ледяными когтями ему в кишки, выкручивая их и сжимая так, что никакой опиат бы в жизни не спас. Он отпрянул, попятился, растерянно смотря то на Миколаша, то вокруг. Смотря на влажные эти, пульсирующие сотнею подвижных, жирных тельц останки; на эти источающие смрад кучи гнилого мяса и потрохов; на эту зловонную, клейкую кашу из костей и мяса; чувствуя, как невольно все внутри сжимается, а глотку сводит болезненным, невыносимым спазмом. Тут пахло не смертью, тут пахло чем-то куда более омерзительным.

Виктор отступил, еще и еще, неловко поставил лампу на камни, чувствуя, что еще немного, и она выскользнет из ослабевшей руки и, теперь уже совсем не смущенный тьмой, нырнул обратно в коридор, пальцами судорожно впиваясь в собственное горло, опираясь другой рукой о стену и сгибаясь. Одно благо – хоть шляпу успел снял.

Желчь и остатки полупереваренной пищи ведь тоже в каком-то роде жидкость, так что может местные боги не будут обижаться на него слишком уж сильно? Хотелось верить. Особенно с учетом того, что произошло это далеко не по его воле и желанию, да и не было у него вообще никогда склонности выворачивать наизнанку кишки в чужих храмах, так что пускай умоются хреновы эти боги, или кто там.

Сплюнув горьким и вязким, он прижался лбом к холодной стене, продышался, оттер прослезившиеся глаза и замаранные губы, несколько раз судорожно сглотнул, разгоняя жгущий глотку кисло-горький привкус, булькнул глоткой еще раз, задышал по-собачьи чаще и постепенно успокоился. Возвращался он неохотливо, но с видом уже не настолько растерянным, и все старался смотреть только себе под ноги, прикрывая нос сгибом локтя. Вопрос про самочувствие (ответ на который был бы вполне очевиден) Миколаш осмотрительно оставил при себе, и Виктор был ему за это действительно благодарен.

— Когда пойдем обратно, держись ближе к левой стене, — проигнорировав озвученный вопрос (похожий на риторический), сухо и сдавленно обронил он, поставив лампу ближе к Миколашу и отступил ему за спину, где на относительно чистом куске пространства скинул с плеч рюкзак, ставя его на пол, отстегивая верхний клапан и запуская руку внутрь, шарясь в забитых внутренностях в поисках фляги. Промочив горло и вымыв изо рта мерзостный привкус желчи, он убрал флягу обратно и хотел было мельком поинтересоваться изысканиями Миколаша, особо не вдаваясь в подробности…

…. но не успел.

Со стороны затянутой в густые тени стены, куда свет лампы не доставал, но где виднелся пульсирующий паразитами силуэт одной из многих мясных куч, что-то вдруг влажно зачавкало, заставив его подобраться и обернуться за плечо в скользком предчувствии недоброго. Того самого недоброго, которому свойственно было всасываться под некую метафорическую ложечку, которая на самом деле была не метафорическим нижним реберным отделом.

Все затихло, а потом вдруг неведомое Что-то протяжно захрипело и застонало, и вся зловонная эта куча разом поползла в их сторону.

Виктор уже не помнил, когда в последний раз делал что-то настолько быстро, а еще был уверен в том, что обязательно дал бы звонкого петуха фальцетом, если бы его и без того настрадавшееся горло не свело очередным удушливым спазмом. Ужас его был настолько всеобъемлющ и полон, что разум был начисто вытеснен им, замененный рефлексами и вполне человеческим желанием выжить во чтобы то ни стало. Не осталось отвращения пред видом, зловоние поблекло, мелочное недовольство забилось в дальний угол. Не осталось ничего, кроме этой омерзительной, хрипящей и клокочущей, хаотически пульсирующей кучи мяса, и первородного, дикого страха, разогнавшего биение сердца настолько, что в груди болезненно закололо и свело.

Виктор, не хуже рахшаса, или сакрона, или еще какой грациозной по природе своей херни, извернулся с удивительной для него прытью и рывком подался назад, суча ногами, пальцами цепляясь за стыки камней, загребая грязь, слизь и кашеобразное, гнилое мясо, в кучу которого едва не зарылся спиной, вовремя опомнившись и бросившись в сторону, чтобы уже там вляпаться в дерьмо это несусветное и без того грязной рукой. Спасибо, что в перчатке.

Не слыша себя он ругался не на Общем даже, а на каком-то зычном, отрывчатом языке, похожем на лай хрипатого, простывшего зверя. Ругался зло и отчаянно, перебирая все известные ему ругательства в адрес всех известных ему сил.

Это был прямо-таки церковный пиздец, упёрто предвещаемый пророками Исход и воплощение всех грехов людских сразу и вместе, и если он не побелеет после подобного лунем, то это обязательно будет восьмым или каким-то-там чудом всего ебанного света. Помолиться, что показательно, ему даже не захотелось и не подумалось, вместо этого он рявкнул в очередной раз на замершее, бесформенное чудовище, вышедшее из чьего-то душного кошмара и мельком подумал о том, что стоит, наверное, начать моргать – глаза сохли нещадно, наживо выедаемые никуда не девшимся, а только усилившимся зловонием.

На Миколаша Виктор даже не думал смотреть. Честно говоря, он бы и спасать его не подумал. Не потому что козел и сволочь (хотя да, он и козел, и сволочь, и урод моральный), а потому, что в таких вот ситуациях ясно становилось, что своя шкура всегда ближе к телу, а все эти очерки в сомнительных книжицах и еще более сомнительных историях – не больше, чем романтизированная чушь, ложь и бесстыдный, откровенно и ненаучно говоря, пиздеж.

Куча, похожая на безбожно уродливое, комковатое пюре, замерла, и Виктор никакого понятия не имел, что будет дальше. Оно посмотрит на них сотней глаз? Оно встанет на сотню щупальцеобразных ложноножек? Оно раззявит свою бездонную пасть? Оно использует их как живой инкубатор для своих детенышей? Оно расползется повсюду и оплетет их собой, чтобы потом переварить и сделать частью своей извращенной плоти?

Нет.

Оно протянуло им руку.

— Блядские боги, а это еще что за херня?

Буквально.

— Мерзость-то какая.

Человеческую.

Виктор, брань из которого потекла (выстрелила гейзером) теперь уже на Общем, вдруг заткнулся, наблюдая за тем, что потом еще долго будет снится ему в кошмарах. Он мало что понимал в деторождении, но происходящее почему-то сразу напомнило именно об этом очаровательном (нет) процессе. Из мясной кучи вывалилось тело. Тоже буквально. Тоже человеческое. Кажется, еле живое (но живое!) и зажимающее руками горло. Виктору опять подурнело, но он очень вовремя одумался, захотев было прикрыть рот рукой. А потом вернулся разум, который щепетильно расставил все по своим местам, смахнув налет ужаса. Мясная куча, от которой он изначально шарахнулся трепетной ланью, была не живой и двигалась лишь по инерции, пока из нее выбирался этот самый бедолага, что сейчас корчился на полу.

Придя в себя, Виктор подался вперед и поднялся, на полусогнутых подходя ближе и опускаясь рядом, продолжая сохранять дистанцию и стараясь не загораживать свет. Он понятия не имел кто перед ними, но выглядел этот человек (на самом деле называть это “человеком” язык не поворачивался) ожившим трупом – бескровный, иссохший, с чернеющими под тонкой кожей ниточками ненормально сузившихся вен, с помутневшими глазами и заживо пожираемый облюбовавшими его сухую плоть паразитами. Виктора спасало только то, что содержимое желудка он уже оставил где-то на пороге. Как человек этот оказался в куче мяса, Виктор старался не думать, лишь успев зацепиться взглядом за отметину Мнимого на его руке – не тот знак, которым хаотические боги метили избранников, а вырезанный на коже, давно заживший шрам.

Он пытался что-то говорить, шевелили губами, но изо рта его доносились лишь задушенные, неясные хрипы. Виктор по губам смог прочесть только “это там”, да и то не был уверен в том, что понял верно. Самым же примечательным оказалось нечто иное. Во-первых, те же самые следы “как будто кто-то присосался” виднелись между судорожно прижатых к горлу пальцев, словно бедолага пытался от кого-то защитить это уязвимое место; во-вторых, присмотревшись, Виктор заметил предмет, который человек этот столь же отчаянно сжимал в поеденной личинками руке – выполненный из серебра, удивительно филигранно и детально проработанный кубок, ножка которого была стилизована под одно из местных не то чудовищ, не то богов, пестря щупальцами, чешуей и несколькими парами глаз.

— Я не знаю чего хочу больше: узнать, что тут происходит, или убраться отсюда сейчас же.

Хрипло резюмировал Виктор, не двигаясь, впрочем, с места. Сейчас, когда запал истеричного страха схлынул, уступив место покореженному, но все-таки трезвомыслию, Виктор уже не мог уйти, как ни в чем не бывало, и не мог оставить Миколаша одного, хотя бы потому, что ему совершенно не хотелось объясняться в Коллегии за загадочно исчезнувшего ученого.

+1


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 7, месяц охоты, 1809 — it's just another way to die