КИЛЛИАН ПЭЙТОНКЛИФФ ХОЛДЖЕРИЛАЙ БЕРРИГАН
ГРЕХ НЕ В ТЕМНОТЕ, НО В НЕЖЕЛАНИИ СВЕТА
месяц солнца, 1810 год
Тёмное фэнтези | NC-17
Месяц солнца принёс в Дагорт дурные известия: мало хорошего в новостях о том, что в Редларте начали пропадать люди. Там и раньше было не слишком спокойно: большинство жителей ушло оттуда с приходом Пустоты. Остались лишь самые смелые или самые упрямые (хотя их принято звать глупцами). Более того, остался в Редларте и весь род Пэйтонов, не пожелавших бросить родной город. Кто-то говорит, что тучи сгущаются и грядёт буря — вполне возможно, что будет так.
» сюжет и хронология » правила проекта » список ролей » календарь и праздники » география и ресурсы » власть и образование » религия » технологии и оружие » ордена и союзы » пути и пустота » бестиарий » гостевая книга » занятые внешности » нужные персонажи » квестовая

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 2, месяц солнца, 1810 — it's just another way to die


2, месяц солнца, 1810 — it's just another way to die

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://sd.uploads.ru/ynXA4.gif


Миколаш & Викторatrium carceri, cities last broadcast, god body disconnect — quiet days on earth

Кажется очевидным, что не все голоса стоит слушать и уж тем более слушаться, но если они зовут, как иначе узнать для чего?

Отредактировано Миколаш Мартенс (2019-07-28 18:55:39)

+1

2

Медленно опускающееся солнце золотило страницы-копии с выдержками для будущего трактата его приятеля Беккера «О молниях и электрических опытах». Несмотря на постоянную тряску и недовольные взгляды сидящего рядом возницы, Миколаш полностью погрузился в чтение, любопытство и нетерпение охватили его, сжав в своих объятиях. Труд обещал стать монументальным, будоражил воображение теми открытиями, на пороге которых, возможно, скоро окажется Беккер. Миколаша мало интересовали столь точные науки, а в некоторых городах, куда заносила его судьба, электричество стало таким повседневным делом, что никто и внимания на него не обращал. Теперь же Миколаш невольно любопытствовал любым открытиям и исследованиям этого острова, где все они застряли.

Возможно, не слишком верно игнорировать другого своего приятеля, с которыми они вместе держали путь из Мориона обратно в Дагорт, тем более из-за Миколаша им пришлось жертвовать своим временем: неприятие лошадей не позволяло кататься верхом в любой удобный момент, подчиняя все путешествия и экспедиции торговым перемещением караванов. Учёный интерес слишком велик, а записи разожгли интерес, не терпящий ожидания, ведь Дагорт ещё так далеко. Теплилась уверенность, что Виктор не выкажет недовольства.

Непривычный к тишине слух не сразу отреагировал на странные звуки, доносившиеся издали. Мелодия, диковинная, но мягкая, вкрадчиво проникала в мысли, оплетая их плющом невнимательности, и потому резкий свист флейты едва не вышиб с удобного места. Содрогнувшись от удивления и неясного страха, Миколаш обратил свой взор к лесу, тёмному и молчаливому стражу доносившейся оттуда музыки, лёгкость которой преобразовалась в исступлённую дикость. По загривку мурашки прошлись от той первобытной жути, что угадывались в звуках неведомой флейты, и это непостижимым образом влекло.

— Ты слышал? — интонации пронизывали и напряжение, и неподдельный интерес. Кто бы ни играл эту мелодию, он явно не человек, ни один инструмент и ни одни лёгкие не способны выдавать столь изощрённые звуки, затрагивающие в душе самые тёмные уголки. Не дожидаясь ответа, Миколаш прихватил свою котомку и отчаянно спрыгнул на твёрдую землю: ноги подкосились от пронзительной боли, но всё же он смог устоять. Его проводил удивлённый и испуганный вскрик возницы, но караван продолжил свой путь, не замедляя шага ради отчаянного исследователя, а Миколаш уже и вовсе выкинул его из головы.

— Эта музыка. Зовёт, — уверенность так и сквозила в хриплом голосе, но быстро разбилась о взгляд Виктора. Он явно не слышал, но смутило это лишь на короткие мгновения. Раз агонизирующая мелодия предназначается лишь его ушам, значит, то Матерь зовёт его, хочет что-то показать, поведать, сделать обладателем некой тайны. Кто посмеет её ослушаться, рискуя вызвать гнев? Миколаш нетерпеливо запихал страницы бесценной работы в котомку и, махнув рукой, направился к лесу. — Пойдём, я покажу.

Движения его отличились необычной прытью в погоне за неясной мелодией, звучание которой становилось всё более монотонным; под порывом ветра слетел капюшон, что не вызвало интереса. Однообразие трелей вместо успокоение приносили лишь новое беспокойство, подгоняющее как можно скорее добраться до источника музицирования. Каким предстанет перед ними музыкант, терзающий флейту словно невинную деву? Неясные образы манили к себе с такой силой, что леса они достигли в считанные минуты. Незаметно кроны сомкнулись над их головами, погружая в приятный, зеленоватый полумрак, но и не пытаясь предоставить хотя бы иллюзию безопасности. Музыка играла с ними, то почти замолкая и вводя в неприятное замешательство, то становясь громче, призывнее, не теряя той жутковатой монотонности.

Становилось темнее, а узловатые корни, ехидно вытягивающиеся на тропки, и шуршащую листву стал сменять мох, под сапогами зачавкало. Невольно им пришлось замедлиться, и только тогда Миколаш потрясённо огляделся по сторонам, совершенно не представляя, куда их занесло. Кривые деревья обступали со всех сторон, застывшие в момент первобытного танца, языческого и кровавого. Тени сгущались над их головами, пусть редкие янтарные блики пробивались сквозь густую листву, но определённо дело шло к вечеру, неумолимым всадником настигающим их среди болот. Только сейчас приходило понимание нелепости его порывистых желаний.

И, словно ощутив эти душевные колебания, мелодия пошла на убыль, убегая прочь в болотистые заросли. Кинув взгляд на Виктора, Миколаш отверг свои опасения и аккуратно направился вслед за флейтой, напрягая слух и здраво опасаясь упустить знак Матери. Его тревожила неизвестность, находящаяся за пределами их видения, но она же завлекала, придавая сил идти дальше. Подобрав по дороге сухую ветку, чуть похрустывающую в пальцах, Миколаш прокладывал для них путь почти на ощупь, переходя от одной кочки на другую: деревья неохотно отступали, но смыкали вокруг них кольцо, а воды становилось всё больше. Постепенно ноздри стал забивать запах сонливой затхлости, свойственный таким мертвенным местам.

Содрогание охватило всё тело, едва однообразная мелодия неожиданно торжественно взвилась вверх, выдавая такие душераздирающие, плаксивые звуки, от которых естество охватил холод страха. И также резко звук прервался, испуганной птицей застыв меж ветвей деревьев, но её подхватили другие: смачное кваканье невидимых в надвигающихся сумерках лягушек и важный стрёкот кузнечиков. Неприятно удивило отсутствие птиц, обычно распевающих свои трели на закате – словно место это только для гадов.

Серьёзно задуматься об этом стало некогда: перед ними раскинулась цепь затхлых озёрц, плавно и почти невидимо переходящих одно в другое, но не это взволновало учёный ум. Им предстала древняя постройка, охраняемая лягушками и стоячей водой. Диковинные древние руины невероятным образом возвышались над топью, даже с их места можно наблюдать сохранившиеся дорожки верхних этажей, овитых сочными лозами. Обширный комплекс хоть и напоминал город, но любой учёный человек с лёгкостью определил бы не человеческое жильё – божественное. Этот храм обладал какой-то тайной, и разум охватило лихорадочное желание её постичь.

Миколаш посмотрел на Виктора. И без слов ясно, что им необходимо отыскать способ добраться через слабо пузырящиеся тёмные воды и заполучить знания древности.

+2

3

► kavver. — morok

Мир вокруг них сонно безмолвствовал, – притихший и мирный – словно радушный, понимающий хозяин, просящий своих ребятишек быть потише, потому что дорогие гости устали и вымотались, жаждущие лишь того, чтобы прикорнуть в тишине и покое. Виктор не спал, но и не бодрствовал – крепко обхвативший коленями конские бока и накинувший поводья на рожок луки, он покачивался в такт конскому ходу и вертел в ладони испещренные мелкими символами камни, попавшие к нему в большей мере по-случайности. Светло-серые с зеленовато-медными прожилками, они были примечательны не столько символами, нанесенными человеческой рукой, сколько обточенными водой и временем, гладкими, сквозными отверстиями в самом их центре. Виктор не чувствовал в них ни тайны, ни силы, ни какой-то особенности, но что-то неведомое не позволяло ему выкинуть их, даже несмотря на то, что получил он их абсолютно бесплатно.

“Тьма тебя жрет, пришлый, хворью бесовской голову забивает” — старуха, старая и седая, с полуслепыми, затянутыми млековой поволокой глазами, вцепилась ему в рукав да сжала так крепко, что запястье заныло от боли. И как бы Виктор не тянул руку, как бы не пытался отступить, не отпускала она его, напротив притягивая все ближе и глазами своими выбеленными и влажными всматривалась в его бледное, изрытое острыми чертами лицо, а потом вдруг вложила в его ладонь что-то продолговатое и прохладное, трескучее. “Это Глазами Бога называют, или камнями собачьего Бога” — сказала она, сгибая его пальцы в кулак. “Они за тобой приглядят, пришлый, и за снами твоими дурными тоже приглядят, только с пути не сворачивай, кто бы не звал, там тебя ждет беда и черный зверь с восьмьюстами имен” — продолжила она и отпустила, наконец, его руку, исчезнув в тесноте рыночного столпотворения да оставив его одного – с парой камней и десятком вопросов.

Уже тогда Виктор начал чувствовать себя как-то неприятно и паскудно, словно человек, предчувствующий скорой приход затяжной хвори. Полуслепые, странные старухи, как показал его личный опыт, были куда прозорливее и умнее многих, и это его действительно беспокоило. Еще с того момента, как они покинули Морион в составе каравана, Виктор вел себя тихо. То есть, он, конечно, вел себя тихо большую часть времени, но на этот раз его молчаливая задумчивость несла на себе отпечаток какой-то неясной, даже ему неведомой тревоги.

— Что? — сквозящий напряженными нотами, голос Миколаша выбил его из плена мрачных мыслей, заставляя встрепенуться, вскинуть голову и убрать загадочные, бесполезные камни в нагрудный карман легкой рубашки. Он спрашивал о звуках. Виктор сомнительно нахмурился и прикрыл глаза, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме гвалта караванщиков, фырканья лошадей да шепота древесных крон. Мир вокруг все так же безмолвствовал, полнясь лишь естественным своим звучанием, которое даже при большом желании никак не выходило за условные рамки нормальности. Виктор было хотел отрицательно мотнуть головой, но когда открыл глаза обнаружил лишь размахивающего свободной рукой возницу, который все оборачивался куда-то назад. Позади, как оказалось, остался Миколаш, залихватски спрыгнувший с козлов на землю. Последним, что Виктор услышал, было его приглашение, после чего тот дернул в лес, не особо, кажется, озабоченный тем, пойдет ли Виктор следом или нет.

— И вот будут потом меня еще называть скотиной бессердечной, — задумчиво протянул Виктор, с долей некоторого удивления наблюдая за тем, как резво обычно исполненный размеренной плавности коллега припустил в сторону лесного частокола. Костеря богов и чужую прыть, Виктор бросил вознице слова небрежного прощания, подкрепив их серебрянной монеткой и отвязав поводья от луки, потянул коня в сторону, заставляя развернуться, после чего поддал ему пятками под бока, легкой рысью направляя в сторону умчавшегося в поле, к лесу Миколаша. Будь на его месте кто-то другой, Виктор и пальцем бы не шевельнул, продолжив запланированный путь, но годы показали, что Миколаш был вполне разумен, адекватен, умен и приятен в общении, в общем – обладал всеми теми качествами, которые вызывали в Викторе редкую для его личности приязнь. По существу – у него не было повода не доверять чужому чутью, сколь бы эфемерным оно не казалось со стороны.

Во второй раз – едва не потеряв коллегу из виду, – Виктор застопорился на условной границе подлеска. Ехать на коне в эту чащобу было бы затеей крайне дурной и гиблой, а оставлять скотину в этом поле на неизвестный срок было бы большим скотством: тут животное стало бы легкой добычей для конокрадов или вкусной закуской для местных бестий, который, как Виктору было известно, в этих местах водилось в избытке. Отвязав от седла свою сумку, лямки которой он накинул на плечи, и отстегнув трость, он хлестнул коня по крупу – животное явно не было обделено умом, а значит сможет затемно добраться до родных, морионских конюшен, где Виктор его и одолжил.

Путь он продолжил уже пешком, стараясь след в след ступать за увлеченным своими таинственными звуками Миколашем. Тайны это, конечно, хорошо, но только не когда они падают, как снег на голову, а потом заставляют продираться через сомнительные места, попутно отбиваясь от голодных стай гнуса, и раз через три влетать в мерзко чавкающие густой влагой и грязью лужи. Одежда, явно для этих мест не предназначенная, от кровососущих паразитов не спасала, благо хоть ноги пока еще были сухими. Виктор неотступно шел следом, заметно помрачнев, когда мрачная чащоба плавно сменилась не менее мрачным преддверием топей. Невольно вспомнились слова полуслепой старухи, и тут же, словно в издевку, трескнули спрятанные в кармане камни. В таких-то дебрях его не то, что Семеро, его все Девятеро днем с огнем не сыщут, даже если очень захотят.

Но отступать было уже поздно. Виктор продолжал ступать следом, смотря то в спину коллеге, что убредал все дальше и глубже, словно зачарованный; то себе под ноги, тростью проверяя всякое место, куда планировал поставить ногу. Топь – это не шутка, и совсем не смешно, в таких местах царила спонтанность и случай, а то, что казалось безопасным, в следующий момент могло превратиться в смертельную ловушку. Едва слышно костеря “трижды клятое лоно природы”, и прикрывая ладонью нос и рот (спасаясь от мерзостного амбре и не отступного гнуса), Виктор начал все чаще смотреть исключительно под ноги, из-за чего в итоге чуть не налетел на неожиданно вставшего столбом Миколаша. Виктор хотел уже было брюжаще поинтересоваться о причинах столь неожиданной остановки, но подняв голову так и не проронил ни слова, лишь сдвинул дальше к затылку шляпу навершием трости и стал рядом с коллегой, неясным взглядом окидывая открывшуюся им картину. Голову, пока еще ненавязчиво, кольнуло болью.

Кхар’ба-нур. Черные зубы забытых богов. Не думал увидеть подобное на Осте. Я видел такие храмы далеко на западе, но в куда более плачевном состоянии – местные разбирают их до основания и обжигают камни дочерна, закапывая в глубоких могильниках. Такие места считаются чуть более, чем просто проклятыми.

Задумчиво и несколько неохотливо изложил Виктор сдавленным полушепотом, не сводя глаз с окутанного атмосферой мрачной тревожности монумента минувших столетий. В этом месте говорить не хотелось в принципе, ибо казалось, что древние, замшелые камни прислушиваются к каждому невольно оброненому слову. Закоренелый ученый в Викторе требовал отринуть мистифицированные домыслы и осмотреться; прагматичный человек в Викторе сходил с ума и стенал, требуя бежать из этих мест, как только звери бегут от лесного пожара; засевшая в голове Виктора тьма молчаливо улыбалась и по-кошачьи щурила черные, без просвета белка глаза, никак себя не проявляя.

— Надо будет рассказать об этом Инквизиции, — несколько механично изрек Виктор, будто лягушки и комарье способны были оценить широту его гражданской исполнительности пред ликом Церкви. На самом деле это была не вся фраза. На самом деле окончание ее звучало примерно, как: “но прежде чем они всё тут испоганят, мы задокументируем это на благо науки”. Все это время бездумно водивший взглядом по сторонам, Виктор вдруг уперся им в поваленные, полусгнившие деревца, образовавшие что-то вроде подтопленного мостка. Подавив в себе тревожный гомон, Виктор перебрался по нему через один из озерный перешейков, остановившись посреди большой, плотной кочки. Следующая переправа обнаружилась не так далеко, а за ней и еще одна. С первого взгляда мостки не бросались в глаза, органично вписывающиеся в окружение, но уже скоро стало понятно, что переправы имеют рукотворную природу.

Виктор нахмурился еще сильнее, чем был, удобнее перехватывая трость и бездумно отводя руку за спину, чтобы лишний раз убедиться в том, что ножны на месте. Одно дело называемые проклятыми места, но совсем другое – люди, регулярно, судя по всему, их посещающие, от таких добра ждать не стоило. Да людям даже в принципе не стоило сильно-то доверять.

— Так что ты хотел показать? Что ты слышал, или все еще слышишь?

Поинтересовался Виктор, остановившись у ведущей наверх лестницы, на нижнюю ступень которой он поставил ногу, невольно прикасаясь к влажным камням и тут же одергивая руку, словно тронул раскаленный добела металл – виски прижгло нестерпимой, ломкой болью, а в уши на одно леденящее кровь мгновение набился знакомый до тошноты, неясный шепот, полный злобы и ехидства. Слышать подобное наяву, как оказалось, было еще отвратительнее, чем слушать это во снах, от которых его всякий раз пробивал холодный пот и неуемная дрожь. Виктор шумно выдохнул и тряхнул руками, будто стараясь избавиться от налипшей на них, невидимой грязи, а после упрямо шагнул еще выше, выуживая из бокового кармана сумки блокнот и карандаш. Если он не может сбежать отсюда в страхе, то хотя бы как-то опишет это место на долгую память. Виктор, как человек из древней притчи, кормил не страх, но потаенную злобу свою, которая регулярно толкала его на разного рода безумства.

— Веди. Теперь и мне до смерти интересно, какие сюрпризы поджидают нас в этом около божественном склепе.

+2

4

Инкцизиция… нет никакого сомнения в том, что место это создано не руками людей, наполненных фанатичной любовью к Семерым, удобно обустроившихся на небольшом острове. Упадок, оставивший свою печать на всём вокруг, не стёр следы былого величия этого места, монументальности построек, диких в своей грубой обработке. Всё вокруг противоречило той архитектуре, что посвящали Семерым: постройки не стремились вверх, расползаясь по небольшому островку паутиной с ещё неясным им взору рисунку, вместо обманчивой лёгкости и стремлении к небу – тяжесть божественного взгляда, придавливающего к земле. Ни расписных арок, ни резных вимпергов, ни ажурных фресок – красота диких мест из диких времён.

На материке немало таких храмов можно встретить, уходя подальше от больших городов и углубляясь в самое сердце первозданной природы, созданной раньше рода людского, а, значит, более любимой богами. Если прийти в них с гневом на местные божества, если хулить и не выказывать почтений, если не принять их – они проклянут. В это верят и верить будут, и ведь с незадачливыми путниками зачастую случается немало пренеприятных историй, а иногда стремительно настигает смерть. Нет ничего постыдного в уважении к другим богам, когда находишься на их землях, пусть сердце, душа, да и весь полностью отдался своему богу. Миколаш не презирал и Семерых, и тех, для кого построен этот храм, и даже Маннакха. Ненависть диктовала желание уничтожить, но не умаляла заслуг Маннакха, создавшего мир вместе с Эс'виэ: именно от них пошли как живые создания, так и мир нематериальный, наполненный запахами, чувствами и познанием. И, конечно, другие боги тоже созданы ими.

Как Эс’Виэ – Мать всем им, так Маннакх – Отец.

Отец, что должен гореть.

Если позвать инквизицию в столь священное место, проклянёт ли тех покровитель этих земель? Если то предначертано, если неизвестное божество не покинуло свой храм, терпеливо ожидания новых подношений, то пусть приходят, пусть попробуют уничтожить то, что так ненавидят. Люди в красном и чёрном с завязанными их богами глазами. Иначе пусть древние руины и дальше безмолвно опускаются всё ниже в топь, в те запредельные и мрачные края, куда никогда не ступит нога живого человека. А мёртвые уже ждут, там на дне, они тихо шепчут, переговариваясь между собой на неведомом и злом языке, встречая нечаянных чужаков.

Всё также молча Миколаш ступал за Виктором, не желая нарушать тревожной и вязкой атмосферы, что довлела в полном таинств месте. Сдавленный шёпот переплетался с монотонным жужжанием насекомых и стрёкотом сверчков, воссоздавая новую музыку, не такую пронзительную и ужасающую, скорее неясно успокаивающую. Болота со своими застоялыми водами и нечеловечьей тишиной всегда склоняли к сонливости, которую не стоит тревожить лишними звуками, коль не хочешь навлечь на себя беду большую, чем способен представить. То, что эти края уже настигла какая-то напасть сомнений не вызывало вовсе.

Гнилое дерево неприятно похрустывало под ногами, крошилось на мелкие щепки, с пылью опадающие в спокойные воды. Любоваться храмовыми постройками стало некогда, приходилось внимательно вглядываться под ноги, переступая с одного хрупкого дерева на другое, щупая палкой кочки и опасно балансируя при каждом шаге. Перед глазами мелькали разве что ноги Виктора, всё остальное сливалось в жёлто-зелёное марево с пляшущими перед глазами жирными лягушками. Извилистая их дорога вела всё ближе к храму, изобличая иллюзию заброшенности этих мест. Кто бы не являлся божеством, оно не забыто, ещё не исчезло в бурной реке времён.

Последнее деревцо хрустнуло особенно жалобно, вынуждая прыгнуть вперёд, и лишь каким-то чудом, возможно божественным, нога не соскользнула с замшелого камня. Позади них дерево буквально развалилось на кусочки, медленно растекающиеся в стороны. Конечно, деревце лежало не одно, но второе не касалось их берега, а малейший толчок мог превратить его в такую же разрозненную массу из щепок. Кажется, возвращение обратно затруднялось не только наступающей ночью, темнотой и невозможностью ориентироваться в незнакомым им обоим лесу. Это на удивление совершенно не взволновало, все эмоции странно притуплялись – знак недобрый, но никак не тронувший разума.

На свой вопрос Виктор получил лишь отрицательное покачивание головой. Говорить по-прежнему не хотелось, горло будто невидимая удавка охватила, сжимая почти нежно, но непреклонно. Не стоит разбивать таинство тишины грубыми словами, каждое из которых может не понравиться божеству или нескольким, что нашли здесь свой приют. Пусть желание исследовать местность всё ещё горело в душе, но Миколаш заметил и реакцию Виктора, коснувшегося чего-то тёмного и незримого им обоим. В руинах этого храма что-то притаилось, и это что-то ожидало их. Миколаш слышал, как оно звало, но не с верхних ступеней – откуда-то снизу.

Они придут.

Поправив на плечах котомку, Миколаш первый начал неторопливый подъём, устремив свой взгляд наверх, к темнеющим кронам. Мягкий полумрак не напрягал их зрения, но вскоре им придётся подумать об огнях, чтобы отогнать подступающую ночь, и, благо, Виктор курил. Наверняка, у него найдётся чем разжечь огонь, осталось лишь найти – что. Впрочем, всё это позже, они успеют, наверняка успеют разглядеть таящийся наверху храм и средь сумеречных огней. Подумалось, неплохо бы Виктору сейчас закурить, немного разогнать душистым запахом сонливую затхлость, но мысль исчезла также быстро, как возникла, не озвученная.

Только на последней ступени взор их наконец смог настигнуть величественные руины храма, лишённого отчасти стен, но всё также возвышающегося над всеми, кто рискнул добраться до этих мест. Едва ли много таких безумцев найдётся, но уж не они ли шепчут со дна болота? Или то люди, что жили здесь множество столетий назад, до того, как Семеро посмели посягнуть на остров? Матерь молчала, не давая никаких подсказок, не осуждая, но и не благословляя его. Молчала и Эйлин, но это против обыкновения не вызывало беспокойств.

Не желая спешить, Миколаш огляделся по сторонам, отвернувшись от храма. С этой стороны почти не видно других построек, только лес и сеть небольших болот, что становились единым. При доле воображения можно представить вместо них красивые озёра с голубыми водами, порхающих птиц, высматривающих рыб, а не лягушек, цветы и яркую зелень травы. Возможно, в глубокой и манящей сердце древности место это выглядело совсем иначе, ещё величественнее и грандиознее, нежели можно представить сейчас, рассматривая обломки от старых времён. Узнают ли они правду, или она так и останется похороненной под слоем торфяника?

К их острову всё сильнее подступал туман.

Скользнув неожиданно спокойным взглядом по Виктору, Миколаш развернулся и уверенно направился в храм, больше не распаляя своё внимание на другие вещи. Они ещё успеют всё осмотреть, но храм – это всегда сосредоточие. Божественных сил и замыслов, людских молитв и даже проклятий, крови и силы. Внутрь буквально влекло, пожелай он остановиться – не смог бы. Теперь все его заминки и неторопливые шаги казались до нелепого смешными, почти оскорбительными, когда внутри их кто-то или что-то ожидало, это ощущалось почти физически огрубевшей от проклятия Маннакха кожей.

Всё стало кристально ясным, едва они оказались внутри.

Ни мраморные колоннады с вырезанными мрачными существами, ни испещрённые неизвестными письменами стены не привлекали такого сильного внимания, как стоящий посредине алтарь. Время неумолимо коснулось и его, подточив красивый камень с будоражащими воображение вкраплениями оникса, составляющими какое-то рисунок, возможно, символ, что его разум не мог постичь в ввиду недостатка и печальной ограниченности знаний. По форме он напоминал скорее глубокую, объёмную чашу, выдолбленную в камне, но отличали его таблички, поставленные по бокам, там, где углубление переходило в ровную поверхность.

На табличках этих, прямо поверх стёршихся знаков, красовались в своём уродстве знаки Маннакха.

Лицо Миколаша исказилось такой злобой, которую доселе мало кому приходилось видеть, а из тех никто не остался в живых. Оказавшись рядом, он с гневом разглядывал письмена, которые почти мог прочесть, ещё немного и разгадал бы, возможно, величайшую тайну этих мест, но время высветлило их, а бурый, намекающий на своё кровавое происхождение, знак перечёркивал большую часть слов, не позволяя постичь их смысла. Внутри чаши что-то жгли, оставив за собой пепел, но как давно? Угадать не представлялось возможным.

В злости своей Миколаш попробовал сдвинуть один из камней – пусть никто не прочтёт письмена, не познает мудрость древних, но и знак этот должен быть уничтожен, стёрт и раздавлен. Кто бы не принёс в это святилище своего бога, он уже проклят: и притаившимся хозяином, и Матерью, чей взор всегда обращён к живым. Плита в тяжести своей не поддалась, насмешливо глядя своими разрисованными линиями, и Миколаш наконец заговорил, но голос его оказался ещё более хриплым, чем обычно:

— Помоги это сдвинуть.

+1

5

Как бы Виктор от этого не открещивался и сколько бы не пытался отмахнуться, но с каждой новой минутой проведенной в этой заросшей ряской да вьюнками обители, он все сильнее и отчетливее ощущал себя лишним, незванным, а оттого нежеланным гостем. Он чувствовал себя мальчишкой, вломившимся в чужой сад, и нахалом, вздумавшим сунуть любопытный нос в дамский будуар. Само собой, авантюризм Виктора и его почти нездоровая любознательность редко различали границы разумного, но сейчас, когда незримое влияние почти буквально давило на голову всеми вообразимыми (и не очень) атмосферами, хотелось если не убраться отсюда, то, как минимум, вести себя особенно тихо и неприметно.

Всем естеством своим и всей своей проницательностью Виктор чувствовал и осознавал, что ему тут совсем не рады. Разве что в толк взять не мог от каких мыслимых или не очень сил весь этот негатив исходит, а потому предпочитал убеждать себя в том, что дело в усталости и чрезмерной впечатлительности, не замечая того, как в свободной от пера и блокнота руке неосознанно перекатывает камни-обереги. Всю жизнь он был убежденным агностиком, отрицающим существование богов, как конкретных персон, и он оставался им поныне, продолжая уповать на свое неверие, но этой душащей атмосферы не замечать не мог даже он.

Молчание Миколаша и его немой отказ отвечать на вопрос тоже подлили масла в огонь, заставляя нахмуриться и задумчивым взглядом окинуть чужую, удаляющуюся спину. Эта целеустремленность и уверенность лишний раз подтверждали, что он все-таки что-то чувствует; что-то, что Виктору не было доступно. Изучение и документирование как-то сами по себе были отодвинуты на второй план, обратившись в поиск того “не знаю чего”. Виктор даже не пытался скрыть смурного лица и того, что все это было ему не по нраву. Но и плюнуть на все он тоже не мог – этим надо было озаботиться еще тогда, у дороги, пока у него еще был выбор, который Виктор, может неосознанно и поспешно, но все-таки сделал. Да и, говоря честно, не очень-то ему хотелось остаться в одиночестве средь сырых, сумрачных коридоров.

Возле комнаты, куда свернул Миколаш, он остановился, отстегивая от рюкзака лампу и запаливая фитиль. Робкого, дрожащего света не хватало для того, чтобы полностью разогнать сумрак, но его было достаточно, чтобы рассмотреть хоть что-то. Виктор, извечно заинтересованный в тонкостях, давно уже взял за привычку для начала смотреть не на целое, а на составляющие его детали. Так он поступил и в этот раз, и пока Миколаш крутился у алтаря, Виктор ходил от стены к стене, делая заметки в блокноте, и в который уже раз немо сокрушаясь по поводу того, что за прожитые годы он так и не овладел искусством рисования, которое, наверняка, значительно облегчило бы ему работу.

За изучением и рассматриванием тревога отступила сама по себе, но стоило Миколашу окликнуть его, озвучивая свою просьбу (весьма настоятельную и звучащую скорее требованием) – она вернулась с новой силой. Виктор был агностиком, да; Виктор не верил в персонифицированных богов, несомненно; но даже он знал, что к изучаемым местам подобает относится с должным уважением. Разрушение древних алтарей, если он ничего не путал, на “уважительное отношение” было совсем не похоже. К тому же голову вновь кольнуло болью, а отбрасываемые лампой тени будто сделались плотнее и гуще, и почему-то казалось, что они действительно следят за каждым его шагом, словно не преломлением света были, а древними, по углам да по замшелым расселинам притаившимися в ожидании монстрами.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Мрачно резюмировал Виктор, но все же подошел ближе и прежде чем что-то делать, достал из рюкзака склянку синего стекла, сворачивая с нее крышку-пипетку и капая на корень языка тремя маслянистыми, полынно-горькими каплями. Ненадолго, но это должно было помочь в усмирении разразившегося в разуме беспокойства. Скептицизма у Виктора не поубавилось, но он все же отставил рюкзак, трость и лампу подальше, подойдя обратно и упершись в исчерченную смутно знакомыми знаками плиту руками. Как бы там ни было, но за свой авторитет он переживал чуть сильнее, чем за разум – тенденция приоритетности, конечно, ненормальная, но уж какая есть.

Принятое снадобье не вычеркнуло полностью, но заметно приглушило параноидальные шепотки, словно бы подстелив под заострившиеся углы восприятия мягкое, ватное одеяло. Ощущения, впрочем, притупились в принципе, а картинка перед глазами слегка подернулась мягкой дымкой, но в его случае лучше так, чем поседеть еще сильнее. Встряхнув руками, Виктор вместе с Миколашем навалился на плиту, дюйм за дюймом сдвигая ее с места до тех пор, пока камень не грохнулся оземь, взметнув каменистую пыль с характерным, глухо-крежещущим звуком. Виктор пару раз взмахнул руками, разгоняя белесую взвесь, и ладонью зажав нижнюю часть лица отступил к своим вещам, откашливаясь и уповая на то, что там не было спор какой-нибудь черной плесени или чего похуже – смерть по-глупости в его планы на эту ночь никак не вписывалась.

— Не знаю, кому ты дал обет молчания, но я все-таки настаиваю на том, чтобы меня хотя бы немного просветили о целях нашего сюда визита.

Подняв с пола лампу, твердо произнес Виктор, окинув коллегу прохладным взглядом. Уважение уважением, но предел есть у всего, и особенно – у человека, который посреди ночи оказался в богами забытых руинах, торчащих посреди болот в лесу, у которого была весьма скверная репутация. При мысли о каких-нибудь сакронах, только и поджидающих парочку нерасторопных жертв, мысли Виктора о паранормальности происходящего и мистическом вмешательстве заметно блекли, ибо история знает о случаях успешного снятия проклятий, зато случаи воскрешения растерзанных и сожранных бестиями авантюристов, в народе особой популярностью как-то не пользовались.

— Тут кто-то был. Несколько человек. Не знаю, как давно, но сравнительно недавно: может день назад, а может неделю или месяц. Я в этом не силен.

Между делом отметил он, когда свет лампы выхватил припорошенные каменной пылью, но достаточно четкие следы у дальней из стен. Пожалуй, искусство следопыта тоже значительно облегчило бы ему жизнь, но на данный момент Виктор, увы, только и мог, что довольствоваться своими навыками примечания деталей и построения туманных теорий. Все-таки лучше хоть что-то, чем совсем ничего, так?

— Если нас тут сожрет какое-нибудь племя местных каннибалов или принесут в жертву, мистер Мартенс, я буду очень сильно расстроен, чтоб вы знали.

+1

6

Миколаш терпеливо ждал, наблюдая за процедурами Виктора, не торопил ни словом, ни взглядом, не отходя вместе с тем от плиты. То, что иные посчитали бы святотатством, для него несло совсем иное значение: освобождение. Знаку Маннакха не место в этом древнем храме, что принесли с собой люди материка, он здесь лишний, чужеродный, отвратительно торжествующий. Тонкие, расходящиеся во все стороны линии, напоминали мерзкие паучьи лапки, обхватившие таинство знаний дабы сокрыть их от всех остальных. Да, разрушение – хуже созидания, но непозволительно распространяться подобной скверне.

Его любовь к Матери всеобъемлюща, но даже с ней Миколаш не посмел бы коснуться её знаками других храмов. Матери не нужны руины – обноски старых божеств, она достойна много лучшего.

Например, крови адептов Маннакха.

Камень под пальцами холоден и безразличен, он царапал кожу мелкими выемками-письменами, но всё это мелочи, не достойные внимания. Плита эта в своём равнодушии не может сопротивляться, пусть и по тяжести кажется вросшей в алтарь, но совместными усилиями они справляются. Секундный полёт завершился оглушительным грохотом, раскатистым в царствующей недавно бархатной тишине, и Миколаш невольно отшатнулся, прикрыв своё лицо рукавом, стараясь спрятаться и от пыли, и от того шума, что сам же и создал. В ушах оглушительно звенело, пока лёгкие отторгали частицы пыли, взметнувшиеся раньше, чем от них удалось ускользнуть; чужой кашель вторил ему. Успокоились они почти одновременно, и вместе с этим в храме вновь установилась тишина – слишком зыбкая, а потому ещё более зловещая.

Под их ногами, под толщей камня, под слоями земли, под стоячей водой раздавались недовольные шепотки.

Что сделано, то сделано.

Когда Виктор первым нарушил тишину, никак не желая проникнуться мрачным таинством этих мест, а, может, наоборот опасаясь этого, Миколаш посмотрел на него – не сквозь, внимательно, с той учёной сосредоточенностью, свойственной в моменты дискуссий. Лёгкий кивок без слов – выраженное согласие. Вызывало определённые сомнения, что такой выдающийся разум не способен прочувствовать мистичность руин или понять всю оскорбительность действий людей, что омрачали храм мольбами к совершенно чуждому этим местам богу. Виктор не обладал той ярой верой, и его неверие – шоры на глазах. В некотором роде поразительно, насколько неистово некоторые учёные готовы отрицать всё божественное, когда их силы разлиты вокруг: в куполе над головой, в метках избранников, в шёпоте костей, в Пустоте вокруг.

Иронично и то, что Миколашу доставляло удовольствие делиться своими знаниями с определёнными людьми, но это всегда вызывало боль и страдания. Его горло не способно выдерживать продолжительное общение без долгих пауз и перерывов на отдых, со временем его звучание из просто хриплого становилось сиплым, переходя на болезненный, царапающий слух шёпот. По счастью, подобные трудности никогда его не останавливали: страдания только закаляли характер, а через боль душа ближе к её божественному началу. К Матери.

— Больше, чем день, — негромко ответил Миколаш, отрывая свой взгляд от Виктора и вновь обратившись к алтарю. Загрубевшими пальцами начал просеивать пепел с осколками костей, молчаливыми и совершенно мёртвыми. Кровь покрывала камень, неизведанными знаками пересекая линии оникса, но свежей она не казалась, как и пепел. Сжечь жертву – отправить её в Неведомому, вот что значил подобный ритуал в здешних местах, что совершенно чуждо желаниям Маннакха. Так для чего? Ещё одна загадка, которую охватывало желание постичь. Свет лампы, так предусмотрительно прихваченной Виктором, освещал так немного, что окутывало сожалениями, и Миколаш готовился встретить рассвет в этих местах лишь бы отыскать всё возможное и невозможное.

Мрачный сарказм невольно развеселил, несмотря на нелепость в подобной обстановке. Вновь подняв взгляд на Виктора, Миколаш жутко улыбнулся – на самом деле, вполне дружелюбно, но изуродовавшие его шрамы любые эмоции превращали в ужасающие. Ещё одна причина, по которой равнодушие и молчаливость оставались предпочтительнее излишнего дружелюбия, которого никто и не ждал. Кормить ложными заверениями Миколаш не посчитал нужным, не уверенный, что последователи Маннакха действительно покинули эти места, а не скрылись где-то под сводом одного из неразрушенных временем и водами домов.

Кровь на кровь, Мать против Отца, сестра против брата: он готов.

Опираясь покрытыми мелкими царапинами ладонями на алтарь, Миколаш вновь заговорил. Речь его не отличалась плавностью, наполненная паузами, раздумьями и низкой хриплостью подводящего голоса. И без того лишённый ярких тональностей голос казался приглушённым, не желающим растревожить сонную тишь храма так и неизведанного божества – слишком мало фактов для далеко идущих выводов.

— Символ, что ты видел на камне не из этих мест – то метка М… — единственная пауза, вызванная забывчивостью, — Мнимого. Кто-то принёс своего бога в эти места, варварски обезобразив алтарь. Я не уверен, кто из божеств поселился в этом храме, но он не из здешних мест – люди принесли его с материка. Возможно, это причина их погибели – от рук последователей других богов. Я думаю, когда-то это место поражало своей красотой, но без людей покрылось затхлостью. Богам одиноко, когда их никто не вспоминает. Когда не приносят им жертвы. Когда забывают – или пытаются заменить другими.

Замолчав, Миколаш снял с пояса фляжку и, алкая, прижался к ней губами, смачивая горло – слишком много в своей жадности, не успев вовремя остановиться. Они не видели иной воды, кроме болот, и едва ли хоть один ручеёк сохранил свою девственную чистоту. Постыдная глупость: Миколаш всегда снаряжался слишком легко, если его путешествие протекало среди торговцев, у которых можно накормиться, но кроме этого путь слегка пролегал мимо водоёмов и специально отстроенных колодцев. Впрочем, прочь волнения, когда сделанного не исправишь, силы тратятся понапрасну.

— Ты ведь знаешь, что Семеро лишь аннексировали эти земли? Власть местного божества древнее их власти. Жив ли он? — Миколаш слегка усмехнулся. Он знал, что эти слова богохульны для местных. Знал и то, что Виктор в некоторые года своей жизни плодотворно работал с инквизицией, наверняка заполучив там немало связей. Знал, что Виктор не радеет за костры и уничтожение еретиков. Знать – то, что Миколаш умел и любил. Не так уж много для кого-то с более ограниченным интеллектом, но целый мир для него. — Пойдём. Главная зала для ритуалов, но не для знаний.

Поправив свою котомку, Миколаш направился вглубь залы, где видел проход дальше – или ниже. И надеялся на последнее, захваченный собственными словами: как много осталось от тех древних историй, от божества, что поглотило болото? Может быть такое, что он ошибался, что это болото – и есть бог, окруживший свой храм со всех сторон, как ребёнок обнимает собственные игрушки? Страшно любопытно.

Любопытно и другое, но Миколаш попридержал свои вопросы до более подходящего момента. Уморительно, если последователи божества и в самом деле практиковали каннибализм.

+1


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 2, месяц солнца, 1810 — it's just another way to die