ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 2-23, месяц охоты, 1798 — алое на чёрном


2-23, месяц охоты, 1798 — алое на чёрном

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://sh.uploads.ru/6CIsO.jpg


Миколаш & Клиффdisturbed — haunted

Прошлое — узор на крыльях бабочки, линии которого вьются и причудливо сплетаются, разбухая от крови.

[icon]http://s5.uploads.ru/L4P6A.jpg[/icon]

0

2

Есть такие места, притаившиеся в глуши, что неизменно привлекали к себе всяких искателей таинств или путешественников, чей путь невольно пролегал подальше от селений, как правило, от тяжких обстоятельств. Небольшие дома, затерянные во времени, ветхие и несущие на себе печать какой-то нерассказанной истории, а, возможно, и не одной – они манили. Правда, большую часть людей скорее пугали одиночеством, протяжным скрипом старого дерева, не умолкающего даже в ясную погоду, и таинственными звуками, объяснения которым не находилось. Не Миколаша – ему подобные постройки казались уютными и примечательными скрытыми за стенами историями.

К сожалению, этот дом затерял свою историю вместе с людьми его покинувшими. Не осталось ни записей, ни каких-либо следов, кроме старой посудины, грязной мебели да прохудившихся тканей. Не пахло разложением и костей вокруг дома не нашлось, казалось, люди просто взяли необходимое и сбежали – может, так оно и было. Теперь правды не раскопать, да и ладно. Пусть покосившийся, пусть с щелями да некрепкими окнами, дом всё равно показывал себя как неплохое убежище до холодной осени, а большего не требовалось. Лишь бы никто не беспокоил в научных изысканиях. По счастью относительно недалеко находилось небольшое село, где можно закупиться продуктами да некоторыми вещами – если уйти засветло, к ночи вернёшься домой.

Пришлось потратить время на обустройство дома по своему вкусу: Миколаш не нуждался в кухне, как и в большом пространстве для себя. Первая же комната по входу в дом стала жилой: с постелью и шкафом, с обеденной и припасами – тесновато, но не страшно. На кухне не осталось почти ничего, кроме печи с дровами да длинного стола с бутыльками, коробками и ящичками. Спальня же превратилась в кабинет, с одним лишь небольшим упущением – тут тоже стояла кровать. Даже не кровать, а так, широкая лавка, где при желании всё равно можно поспать. И Миколаш стал ждать, проявив терпение, но и не теряя времени, погружаясь в те книги, что взял с собой из последнего города.

Он ждал, пока одинокий путник не показался в этих землях. Тот попросил крова, и Миколаш дал его. Ночь принесла им обоим успокоение: путнику более не страдать в дорожных тревогах, а Миколаш наконец смог вплотную заняться анатомическими изысками. Уж больно сложно найти подходящий материал. Жёсткая постель превратилась в небольшой анатомический театр, зрители тоже присутствовали – одна единственная. Человеческое тело не прощало промедлений в тепле, и Миколаш почти позабыл о сне, пока разделывал плоть на составляющие, спешно зарисовывая каждую часть и особенное внимание уделив сердцу и выходящим из него венам. К сожалению, с началом гниения с телом пришлось распрощаться – плоть и кости были скормлены прибившемуся откуда-то из лесу шелудивому псу. Так тот и остался жить во дворе.

Ему повезло ещё раз, но после потянулись долгие недели ожидания. Впрочем, занятия находились всегда – острый ум, как нож, нужно оттачивать. Много времени проходило в раздумьях, иногда пролетала целая ночь: свечи умирали одна за другой, молчаливо оплакивая свои судьбы. Этим вечером Миколаш тоже засиделся, разглядывая свои зарисовки и пытаясь постичь тайну лёгких, но мысль оборвало слабое ржание коня и лай пса – мурашками по коже от предвкушения. Закрыв свои записи, Миколаш вышел навстречу новому, непродолжительному знакомству, и очень быстро передумал.

Верхом сидел обезображенный кровью и ударами судьбы человек, едва державшийся в седле – стоило подойти ближе, и тот буквально свалился в руки. Тяжёлый, едва дышащий, даром что не в лихорадке – Миколаш не без труда дотащил его до лавки, но уложил при этом весьма бережно. Отошёл ненадолго – разжёг огонь в печи да поставил кипятиться воду, прихватив свои склянки и коробку с инструментами. Расставил свечей, освещая комнату как можно ярче и, вымыв руки, взялся за свой любимый нож. Глаза против обыкновения лихорадочно блестели, отражая беспокойство души.

Больше всего крови виднелось на животе, там Миколаш и начал орудовать ножом, разрезая мешающуюся ткань, тяжёлую и одуряюще пахнущую. Мысли деловито вторили движениям: если задело желудок, дальше можно и не стараться даже, всё равно умрёт, да ещё и в муках. Его не отличало человеколюбие, даже сейчас он стремился на спасти жизнь, а проверить свои познания и укрепить догадки, а коль не удастся излечить, так не беда. Ещё одно пособие. За это время как раз вскипела вода и, пока она остужалась, Миколаш вновь вымыл руки и подготовил нужные инструменты: щипцы, лоскуты ткани, нити с иглами, спирт, мази да травы.

Смыв мешающуюся кровь, Миколаш занялся осмотром раны, цепляя щипцами края плоти и отодвигая – пособие застонало от боли, вырвавшись на мгновения из своего беспокойного сна и вызвав этим волну раздражения. Опоить бы чем-то успокаивающим, дурманящим, чтобы не мешался, но ведь нет ничего под рукой – не требовалось ранее. Пришлось терпеть все эти подёргивания и звуки, и дай Матерь ему сил! К огромному сожалению, те, кто пытался убить этого человека не слишком старались, мало задев внутренние органы. И, прочистив аккуратно края раны спиртом, Миколаш взялся за иглу, не слишком нежничая и иногда скрипя зубами на малейшее движение, но пальцы его не дрожали, и стежки получались ровными, крепкими. Осталось проверить остальные раны – почему-то некоторые люди не умирали от таких обширных, а оставишь где ткань – и всё. Через несколько недель только выкинуть воняющий труп.

Избавлять от одежды пришлось долго: местами она прилипла к коже, смешавшись с засохшей кровью – такие куски оставил напоследок. Будущее удобство непрошенного гостя совершенно не волновало, целыми остались разве что сапоги, тоже снятые и закинутые куда-то под лавку. Из без того сильно потрёпанная одежда превратилась в куски ткани, разбросанные на полу, только спина осталась нетронутой – пока. Вновь отмыв руки от пристающей и неприятно засыхающей крови, Миколаш занялся остальными ранами.

С кусками ткани пришлось повозиться, размачивая её и вытягивая, впрочем, не всегда аккуратно – больно нудное дело. Ничего страшного, если останутся от этого шрамы, какое вообще до этого может быть дело? Человек просыпался, бредил о чём-то и вновь проваливался в свои беспокойные сны, активно мешая собственному выздоровлению, настолько, что невольно закрадывалась идея просто ударить чем-то потяжелее лишь бы не очнулся – хотя бы до утра. Остальные раны не показались такими же страшными, но обнаружилось их много, и большую часть пришлось хорошо обрабатывать и зашивать. Беспокойство вызывало проникающее ранение на ноге – не факт, что всё лишнее удалось вытянуть, но Миколаш сделал всё, что в его силах. Стараясь избежать заражения, он наложил повязку со смесью масла, яйца и трав, а там уж пусть организм борется за свою жизнь.

Сложнее оказалось со спиной: и перевернуть на бок, и придерживать, избавляя от последних кусков одежды, и обработать. Благо, на ней действительно серьёзных ран не оказалось, и зашивать ничего не пришлось. Уложив человека обратно на спину, Миколаш накрыл его чистым покрывалом и отправился за свой стол, отмыв последнюю грязь с рук. Стоило перевязать раны, но с лежачим провернуть подобное слишком сложно, да и стоило ли беспокоить бредящего? Пусть доспит в своих кошмарах, а по пробуждению можно заняться и повязками. Накатила усталость, но взять вверх ей не удалось: открыв свой дневник, Миколаш принялся зарисовывать чужое тело, отмечая раны и швы, а после записал все свои действия, умозаключения и испытанные эмоции, так и задремав за столом, опустив голову на руку. Запах крови и спирта дурманил.

Где-то на краю сознания вновь послышалось конское ржание: Миколаш так и не расседлал коня, да и не слишком этого желал, ненавидя норовистых животных. Ничего, если умный, как-нибудь переживёт ночь сам даже осёдланным, а его хозяин с этим после разберётся – если выживет. На этих мыслях сон окончательно овладел им.
[icon]http://s5.uploads.ru/L4P6A.jpg[/icon]

+1

3

— Настоящий воин не поворачивается спиной к врагу.
— А я и не воин, — ответил он.
— Тогда кто ты?
— Я… Ну знаешь, — он вздохнул, неопределенно махнув рукой, — я просто пытаюсь выжить.
Они замолчали. Казалось, что говорить больше не о чем.
Пока не прозвучал еще один вопрос:
— Но что хорошего в том, чтобы просто выживать, Клифф?

Погони не было, но чувство преследования не отпускало: что-то мерещилось в зарослях, за деревьями, в шуме ветра — и в собственном прерывистом дыхании. Клифф словно и не сбегал вовсе. Казалось, стоило только закрыть глаза, забыться — и он снова окажется там, связанный толстыми, крепкими узлами, лицом к лицу перед племенем, которому, как огню, умирать не больно. Они были дураками. Они были слишком самоуверенными. И они поплатились. Не нужно было верить этому ублюдку. Клифф злился — на себя, на предателей, на самих богов.

Плага под ним ступала осторожно, медленно — ей было тяжело пробираться через нехоженый лес, она храпела, если под копыта попадал камень, оступалась, но не падала. Бедная его девочка.

Это она его спасла, без нее бы не получилось.

Клифф едва держался в седле, склонился к черной гриве так низко, что чувствовал запах плотного конского волоса. Он рассеянно поглаживал Плагу — чтобы она знала, что он еще здесь, но сознание понемногу оставляло его. Перед глазами все расплывалось. Вместо деревьев, листьев виднелось то, отчего он так стремился уйти: растерзанные тела, вывернутые внутренности, желтые зубы, пожирающие еще теплое человеческое мясо. Клифф потерял слишком много крови, все седло, круп — все в ней.

— Увези меня отсюда.

«Увези меня домой». Хотел бы он так сказать.

Но ни здесь, на чужой земле, ни в Дагорте дома у него не было.

- - - 

Разум метался загнанным зверем, мучил воспоминаниями, давил догадками — картинки того, что осталось позади, что испытывали его люди, складывались так ярко, будто Клифф был этому свидетелем, наблюдателем. Или же участником. Внутри него всегда было что-то такое — что сейчас делало из него чудовище, сажая в клетку чужого тела. Он становился тем, кто разрисовывал свое лицо знаками, символами, говорил на неизвестном языке.

Кошмары казались явью — и от них не скрыться, сколько бы он ни пытался.

Потому что пустой сосуд должен быть заполнен.

- - -

Пробуждение было тяжелым, болезненным, он с трудом разлепил глаза и тихо зашипел, стоило ему попытаться пошевелиться. Перед глазами плавали мутные пятна, но сквозь них проступали очертания: деревянного потолка, кое-где прохудившегося, черных следов от цедящих масляных ламп. Клифф очнулся не на улице и тем более не в плену — это был чей-то дом.

Он крепко, до боли зажмурился, отгоняя мешающие пятна, и снова открыл глаза, силясь осмотреться. Двигаться было невыносимо, но Клифф все-таки приподнял голову — ему нужно было видеть.

Своего спасителя он нашел сидящим за столом: голова его покоилась на руках, под ними — какие-то бумаги, видимо, тот так и уснул за работой. Сложно было поверить, что удача привела его прямо к лекарю, да и какие лекари здесь, в этом богами забытом месте.

В голове шевелилось тревожное опасение: что, если он слишком долго пробыл без сознания? Сколько прошло времени?

Проклятие.

— Эй, — и повторил еще раз, громче: — Эй!

И тут же судорожно закашлялся.

[icon]http://s3.uploads.ru/C8a5q.png[/icon][status]заблудший[/status]

+1

4

Когда голова упала на руку, придавливая, в кончиках пальцев что-то запекло: вначале почти приятно обдавая теплом, а после безжалостно кусая, обдирая по краям. Вздрогнув всем телом в необъяснимом ужасе, Миколаш очнулся и рывком отдёрнул руку от огня, пляшущего по столу. Все его бумаги, все его книги, все его труды – всё охватило огнём, и он издевательски плясал, дрожа от восторга. Пламя ласкало стол, и дерево захрипело от боли – хрип этот раздирал горло прогорклым дымом. Кашель червём проник в лёгкие, разросся до огромных размеров, давя на стенки хрупких тканей – совсем нечем дышать. С содроганием организм исторгнул чудище, но рёбра уже сломаны, лёгкие порваны, а горло изодрано в клочья: каждый вдох и выдох, каждый хрип накрывал новой волной агонии. В глазах слёзы и туман, ничего не видно, а он дрожал, обхватывая себя руками, стараясь сохранить своё я в бесконечном потоке кашля.

Казалось, ещё немного и он вывернулся бы наизнанку.

Но вместо этого обессиленно рухнул на стол, и тогда огонь взвыл – в его ушах, в его голове. Он обхватил со всех сторон с нежностью любовницы, и тут же впился острыми зубами, сдирая остатки кожи с лица, забираясь дальше, глубже. В глаза – огненным потоком, и вокруг сплошная тьма, но даже в ней пылал огонь, водил свои неистовые хороводы. В пламени том – голоса, они звали и звали, издевательски смеясь, и тогда засмеялся он сам – совершенно беззвучно. Губы и язык слизало в горячем поцелуе, огонь проник в самое нутро – резко и грубо, выжигая изнутри алыми знаками. И тогда он сам стал пламенем, воющим от боли, и тогда…

…пробуждение принесло с собой боль и страх. Боль от удара лбом по столу – совершенно целому, деревянному, самому обычному. Страх чуждых звуков, вторящих его сну. Не успев очнуться, Миколаш схватил первое, что попалось под его дрожащие пальцы – ручку – и обернулся.

— А, это ты, — в голосе лёгкая нервозность и вместе с тем сонливость. Впрочем, он быстро стряхнул оковы сна, сбрасывая вместе с ними обволакивающие одеяния кошмаров. Мозг его, освобождённый от огня, просыпался, а вместе с ним и интерес в отношении лежащего человека. Тот пришёл в себя – что ж, прекрасно, значит, сработало, значит, всё сделал правильно. Впрочем, это не давало никаких гарантий, и Миколаш прекрасно осознавал сей факт. Даже самая блестящая операция не спасала от гангрены, а паскуда эта проявляла себя лишь со временем. Кто знает, в каких местах и с каких орудий получены эти раны?

На самом деле всё равно.

Миколаш поднялся и, ступая бесшумно, подошёл к человеку, оглядев его задумчивым взглядом – кажется, подняться сам тот не смог. Удивляться тут нечему, факты просто отмечались в голове, словно в журнале, не забыть бы заполнить потом. Это даже хорошо, нечего бередить раны лишними и резкими движениями; в подтверждении обезображенная, грубая ладонь опустилась на взмокший лоб, заставив лечь ровно, а хриплый голос вторил: — Не двигайся.

От лишних движений – лишняя кровь. А её так долго и муторно отмывать: единственное, что печалило в анатомировании, но ради некоторых вещей можно пойти на жертвы.

Аккуратно стянув покрывало и примостив его слева от человека, Миколаш задумчиво оглядел раны, склоняясь ниже – слишком темно. Неохотно, но пришлось отстраниться, заняться почти погасшими в своих огрызках свечами, заменяя на новые, аккуратно разжигая огонь. Тени сна вновь заплясали вокруг, негромко шипели ему в спину, обдавая ледяным дыханием затылок в жадном ожидании. Не дрогнет ли рука, не рассыплется ли исками огонь, а после запляшет по деревянным доскам, пожрав весь дом и похоронив в своём ненасытном чреве.

И почему блага цивилизации – электричество – так неохотно соседствовали с такими вот небольшими домишками на отшибе жизни?

Закончив нехитрое для обывателя, но такое сложное дело, Миколаш вернулся к лавке, разглядывая раны. Он прислушивался к себе, прислушивался к шепчущим костям, зарытым во дворе – и только. Покраснения и припухлости, конечно, имелись, но для зашитых ран – обычное дело. Кажется, прошло не так уж и много времени: окна зияли чернотой, не тронутой и единым лучом солнца, но в ней уже угадывалось что-то блеклое, подступающая серость, что неизбежно сменится яркими красками. Предрассветное время – самая холодная пора, и в доме его тоже холодно от нерастопленной печи.

Склонившись ниже к животу, принюхиваясь зверем, Миколаш не ощутил запахов гниения – благой знак. Глубокая рана на ноге его не заинтересовала – её-то всегда можно отрубить, а с половинками тела человек, к сожалению, функционировать не сумел бы.

— Возможно, жить будешь. Но надо перевязать, — резюмировал Миколаш с равнодушием в голосе, но не во взгляде. С ног до головы окутало удовольствием от содеянного собственными руками, и невольная гордость, для которой почва определённо имелась. Подпортила радость лишь необходимость помочь этому человеку сесть – вес его тела ощущался необычно острой тяжестью, от которой медленно заныли плечи. Крепкое тело – это прекрасно, один из залогов выживания, вот бы оно ещё само могло двигаться, не утруждая других. Особенно тех, кому стоило беречь руки, иначе как вносить все эти заметки, что нетерпеливо роились в голове.

Когда рука потянулась за чистыми лоскутами, Эйлин забралась на лавку и грудью навалилась на чужую спину, обхватив одной рукой незнакомца за шею, негромко смеясь. Бледные глаза необычайно сияли, а вся поза отображала какое-то нетерпение и воодушевление. Ледяная ладонь – даже с расстояния холод достигал и Миколаша – поползла по руке, до самого запястья.

«Смотри», – улыбнулась она, и в улыбке её ласка и непомерная жестокость, – «спроси».

И он увидел: неровные линии ссадин на перетёртой коже. Он видел их раньше, но не придал значения, и потому не стал ничего спрашивать. Сейчас его интересовало не это. И Эйлин лишь негромко фыркнула, когда обожжённые пальцы начали затягивать лоскуты на коже – аккуратно, но быстро, удивительно ловко для того, у кого от кожи остались ошмётки и название. Через секунды над головой раздалось пение: почти мурлычущее, негромкое и усыпляющее.

Только не новые-старые сны.

+1

5

Похоже, не только его мучили кошмары. Пробуждение его благодетеля было резким, тревожным, как если бы он ждал нападения — ну не ручкой же он собирался обороняться? Мысль глупая, неуместная, как попытка спастись от других, более зловещих, но у нее ничего не получилось. Глупость никогда не спасала, хотя и воспевалась в балладах, путая и выставляя ее храбростью. Какая могла быть храбрость у того, кто просто сбежал.

Кашель отступил, и теперь Клифф разглядывал своего спасителя, не скрывая, в открытую. Едва ли тому это было в новинку — с такими-то отличительными чертами. Пройдет по главной улице города и ни один помпезный правитель с пестрым сопровождением не перетянет на себя чужое внимание. Людям интереснее смотреть на уродства.

Незнакомец выглядел так, точно вышел из костров Инквизиции. По каким-то причинам огонь не смог его убить, но оставил на нем свой неизгладимый след: ожоги были повсюду, казалось, не осталось ни одного целого пятна.

При взгляде на него хотелось сказать: даже мне повезло больше.

Но боль никуда не ушла, пронизывала насквозь при каждом движении, когда после короткого осмотра незнакомец заставил его сесть, поддерживая, принимая на себя весь его вес. Клифф чувствовал себя до отвращения беспомощным, тихо шипя сквозь зубы — иного и не оставалось. Кое-как он нетвердо оперся руками на скамью.

— Паршиво, — прохрипел он, опуская взгляд вниз. — Но бывало и хуже.

Бывало. Вот они, везде, на животе, груди — свидетельства его неопытности, заносчивости, необдуманных поступков, остались несмываемым клеймом на коже. Кто-то говорил, что шрамы украшали, но как может быть украшением то, что являлось результатом собственных ошибок?

Клифф терпел — это то, чему его в Инквизиции отлично научили. Вера сильнее боли, вера сильнее всего. Боги задумали людей уязвимыми, но дали им выдержку, возможность за что-то цепляться, чтобы преодолеть это. Они хотели, чтобы этой возможностью были они сами, и Церковь хваталась за нее молитвами, службами и всеми своими помыслами.

Вряд ли это было сейчас так же для Клиффа.

— Мне стоит тебя поблагодарить, нечасто мне спасают жизнь, — сказал он, шумно втягивая в себя воздух и так же шумно выдыхая. — Спасибо.

И все же, благодарность благодарностью, главное было понять — где он.

— Но мне нужно знать, где мы, — продолжил Клифф. — Какое поселение ближайшее? Как далеко отсюда?

[icon]http://s3.uploads.ru/C8a5q.png[/icon][status]заблудший[/status]

+1

6

Пение Эйлин туманило голову, и движения теряли свою сосредоточенность – в какой-то момент пальцы дрогнули на завязывании узла, и только это немного отрезвило. Не хватало уснуть, свалившись на пол под ноги тому, кого и за человека едва ли считал, а потому все слова незнакомца, неожиданно чёткие для пребывающего в не самом лучшем состоянии, казались лишними и раздражающими. Справившись с узлом на ноге, Миколаш выпрямился и вновь оглядел своего нечаянного гостя, чуть хмурясь. Благодарности его не грели, в конце концов, множество ран, испещривших тело кровавой сетью, большое благо и удача.

Человеколюбие никогда не двигало Миколашем, но временами его изыскания совпадали со всеми этими гуманными ценностями, да и всё равно. Поэтому из него никогда не получилось бы хорошего врача, даже просто среднего: кому вообще может быть интересно спасать жизни ради самих жизней, а не жажды познать как можно больше о человеческом теле, раскрывая все его секреты, хранящиеся под толщей кожи и плоти? От одной только этой мысли бросало в приятную дрожь.

Прервав свою мелодию, Эйлин негромко засмеялась и отстранилась от незнакомца, соскользнув босыми пятками на пол. Юбки её негромко зашуршали, разбавляя шёпот мёртвых голосов, единственных говоривших после установившегося молчания среди живых. Миколаш искал в себе желание отвечать на вопросы и не находил его; о том, чтобы хоть как-то отреагировать на благодарность и речи не шло. И всё же с проскальзывающей в голосе неохотой он поделился теми крохами знаний, что этот человек жаждал сейчас услышать:

— Форабн – так местные называют свою деревню, — он отошёл к ёмкости с ещё тёплой водой, отмыв руки от следов крови – пусть и немного её, но всё равно не слишком приятно. И продолжил, вытирая ладони насухо. — До неё примерно день пути. Всё остальное много дальше.

Закончив, Миколаш вновь смерил человека задумчивым взглядом. Наверняка он от кого-то бежал, множественные раны об этом буквально кричали, если допустить, что такое возможно, а потому захочет как можно быстрее сесть в седло. Это не слишком-то устраивало, исследования завершены не до конца; с другой стороны, если в глупости своей тот действительно вознамерится уехать как можно быстрее, большая часть швов скорее всего разойдётся. Тогда по пути в эту деревню есть вероятность наткнуться на относительно живое тело и продолжить свои труды.

Угадывалось и другое неприятное обстоятельство: беглецов зачастую преследовали. Особенно таких, которых с удовольствием пытали, следовательно, какую-никакую значимость как личности или как часть внутренних традиций и обрядов они имели. Привечать в своём убежище людей с оружием и, как это часто происходило, с огнём охоты не возникало: он всё-таки учёный, а не боец, чтобы оказывать действительно стоящее сопротивление тем, кто оружием владеет. За несколько секунд мысленно взвесив свои опасения и свою жажду знаний, Миколаш без удивления отметил, что победило последнее.

А деревню всё равно предстояло посетить: запасы провизии истощались, самому же добывать пищу из ближайшего леса занятие не только сложное и муторное, но и, что самое кощунственное, отнимающее слишком много времени. И ведь человека тоже придётся кормить, без этого, к сожалению, не только умирали, но и зачастую начинали вести себя не слишком вежливо и сдержано. Он сам налил воды из кувшина в деревянную кружку, достаточно лёгкую, и протянул последнюю человеку, глядя с задумчивым интересом: насколько тот ослаблен и сможет ли выпить самостоятельно без тремора и иных сложностей?

Миколашу уже не терпелось взяться за записи, но приходилось себя останавливать. Во-первых, требовалось заняться ранним завтраком, застающим их на рассвете. Во-вторых, он сомневался, что ему дали бы возможность спокойно поработать без излишних, отвлекающих разговоров, а потому предпочёл пока свои изыскания отложить. Всё равно каждое действие отпечатывалось в его мозгу, оставаясь ярким видением, сотканным не только из зрительных образов, но и с помощью остальных органов чувств. Миколаш запоминал всё.

Запомнил он и ссадины на предплечьях – следы верёвки и неволи. Отметил и узор из старых шрамов на грубой коже – этому человеку не впервой страдать. И их станет только больше, как только кожа начнёт рубцеваться, соединяя разорванные куски. Возможно, поэтому организм достаточно легко переносил боль и преодолевал её; стоило сказать, что человек очнулся достаточно быстро, зарево рассвета не успело тронуть их кожи. Миколаш не собирался рыться в чужом прошлом, но испытывал удовольствие от того, что именно этот экземпляр попал в его руки.

— Я не расседлал твоего коня, — решил он поделиться и слегка повёл плечами. – Не люблю их. Бродит где-то снаружи.

С этими словами Миколаш развернулся и ушёл в соседнюю комнату, впрочем, оставляя дверь открытой. Он занялся действительно важными вещами, нежели простой трёп языком: осторожно и с замиранием сердца разжёг огонь в печи, как можно быстрее захлопнув дверцу за собой, и занялся приготовлениями к завтраку. Ему привычнее лёгкая пища, не отягощающая желудок и не пресыщающая сверх необходимого – гедонизм и праздность в любых её проявлениях попросту отвратительны. А вот больной организм требовал больше пищи для восстановления сил; учитывая характер ран и следы на запястьях, Миколаш сильно сомневался, что этот человек в последнее время что-то толком ел.

«Ты оставишь его поиграть?» — с задумчивой улыбкой поинтересовалась Эйлин, сидя на краю тумбочки и качая бездумно одной ногой. Резко её улыбка превратилась в хищный оскал, а глаза взбудоражено засияли. «Давай принесём его в жертву Матери».

— Не сегодня, — отозвался Миколаш, потянувшись за запасами высушенного мяса, из которого собирался сделать похлёбку с крупами и овощами. Идея бесспорно привлекательная, но он ещё не закончил.
[icon]http://s5.uploads.ru/L4P6A.jpg[/icon]

+1


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 2-23, месяц охоты, 1798 — алое на чёрном


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC