ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 18, месяц ветров, 1807 — leave nothing left behind


18, месяц ветров, 1807 — leave nothing left behind

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

http://s3.uploads.ru/vdlr0.jpg


Миколаш & Андреас & ДанаЯ перестал быть слагаемым, как всегда, и стал единицей.

Судьба их — бежать, спасаясь от теней прошлого, от ярких огней и волчьих взглядов.
Ведь дома у них
                                 больше
                                                     н е т.

+2

2

Опустившаяся на город ночь не принесла за собой покоя: снег жалобно скрипел под сапогами мельтешащих людей, и везде огни, огни, огни, освещающие путь и сгущающие тьму вокруг себя. Мэнар – небольшой, тихий городок на берегу реки, погружённый в полусонное состояние большую часть времени, сегодня шумел растревоженным ульем. Улей – это, пожалуй, самое правильное слово не только для горда и его жителей, но и для всей Аксакарской Республики: скрытной, со своей сложной системой, молчаливой до поры до времени, обманчиво небольшой и беззащитной, но способной ужалить. И, что ещё хуже, находящейся под защитой медведя.

Попасть сюда – дело непростое. В страну пускали только по специальным приглашениям на особой бумаге, подделать которую не только трудновыполнимо, но ещё и слишком опасно. Аксакар не прощал чужаков, нарушивших их законы, и обрекал их на смертную казнь без возможности связаться с государством-родиной, и лишь некоторым знатным людям удавалось избежать сей участи, ограничившись пожизненными закрытыми границами. Любопытствующих привлекала возможность пересечь границу без видимого труда: стену по периметру никто не возводил, несмотря на многочисленные войны с соседними странами, а встречающиеся на пути кордоны вполне по силам обойти. Впрочем, знающие люди не стремились рисковать: редкие приглашения строго фиксировались в едином реестре на случай утери, приглашённые лица обязательно отмечались, а пойманный лазутчик обрекал себя на муки и смерть. Аксакарцы отличались каким-то неуловимо сходными грубыми чертами лица, раскосыми тёмными глазами, тёмными же волосами, а потому в их стране каждый чужак слишком приметен. И всегда оставался чужаком.

Последнее мало волновало, цель Миколаша – Индарская Республика. Теплилась надежда, что с Аксакара туда попасть окажется куда как проще, только поэтому он упрямо отсылал запросы на приглашение в страну, заполучив искомое лишь с третьей попытки. Как это ни прискорбно признавать, но надежды его замерзали в снегах Аксакара – осадки в этом году на удивление щедры, а морозы суровы. Почти оставив надежду попасть в Индар, Миколаш готовился покинуть страну, но его настигла неожиданная и очень любопытная весть. Учёные, что в одно мгновение из исследователей превратились в государственных преступников, покинули Индар, и по сведениям пересекли границу с Аксакаром – прямо по реке, что протекала мимо Мэнара. То, что кто-то, в своей ограниченности, назвал бы совпадением, Миколаш посчитал за благословение Матери. Пусть в Аксакарской Республике, к ужасу и удивлению, не почитали богов, Матерь пришла в эти земли вместе с ним, незримо окружая мягким покрывалом из шёпота и пения.

Миколаш предложил свою помощь – ему равнодушно позволили. Небольшой отряд индарцев, рыскающих в поисках учёных, дал жителям описание людей: брат и сестра, старше тридцати, темноволосые и темноглазые; он – полный, немного неловкий, она – миниатюрная и быстрая. Очень опасны, возможно вооружены, по возможности схватить, не убивать – так звучали объяснения. Никакой конкретики, ни слова о деянии учёных или о том, что они действительно могут, но аксакарцы принимали каждое слово всерьёз, сбиваясь в группы с факелами, лампами и подсобным оружием. Миколаш не искал себе компании, что может лишь навредить его замыслам, и прекрасно осознавал, что учёный ум совсем не равен физической слабости. Отсутствие моральных принципов отвергало беспокойства по поводу преступлений и вселяло надежду, что эти учёные имеют схожие с ним взгляды.

Прискорбно, что нельзя просто извлечь мозг, этот прекрасный, склизкий орган, и вытянуть всю информацию из него, не прибегая к устаревшим разговорам и необходимостью вызывать доверие. Найти бы такую руну однажды, вылепить собственными руками идеальное орудие достижения знаний, но… как же Эйлин? Две руны слишком даже для него – благословение, что сводит с ума, погружая в тревожные сны наяву. Нет, он никогда не сможет расстаться с сестрой. Даже сейчас они рядом, утопают сапогами в снегу, держась за руки. Для остальных это так странно – опущенная ладонь, с напряжёнными пальцами, держащими пустоту, но аксакарцы никогда не выспрашивали лишнего в своей вежливости или равнодушии.

Эйлин сегодня не улыбалась, куталась в тёплый плащ, свободной рукой приподнимая меховой ворот – ей это и не нужно, она не могла замёрзнуть, но почему-то пыталась согреться. И её ледяная ладонь проникла сквозь тёплую перчатку прямо к коже ледяными иголками до самого плеча. Холодно, так холодно от их близости, и одновременно слишком жарко. Ему нужна Эйлин, его нить во тьму от жизни, наполненной огнём.

Однажды его руками будет создана лучшая руна из возможных.

Однажды её найдёт другой человек.

Да благословит его Матерь.

Свет от лампы раскрашивал снег тусклыми жёлтыми цветами, играл мрачными полутенями на лице Миколаша, обезображивая шрамы. Когда-то, множество вёсен назад, его ум, вместо науки, волновало желание скрыть уродливость, насланную Маннакхом – как смешно об этом вспоминать. Аксакарцы совершенно безразлично отнеслись к его внешности, не обсуждали за спиной и не шептались, не отстранялись и не пугались, но их равнодушии угадывалась смутная враждебность, дремлющая до поры. И сейчас она просыпалась, отражаясь в жёстких лицах, наполненных решимостью и даже злостью, а также желанием помочь индарцам. Удивительно, что протекторат Индарской Республики сказывался не угнетающе на аксакарцах, а наоборот наполнял их благодарностью и симпатией – со стороны так легко обнаружить, как одно государство попало с сильную зависимость от другого, но почему-то этому радовалось. Впрочем, какое ему дело до политики, которая его не затрагивала.

Им сообщили, что преступники покинули Индар по реке, где их и застали, убив помогающего им лодочника. Предположительно брат с сестрой могли сбежать в Мэнар или соседний город, находящийся выше по течению, и искали их везде – тщательно. Со своего пригорка Миколаш видел скопление огней, разбросанных по всему периметру реки, мельтешащих и невольно уносящих в прошлое, в те сокровенные глубины сознания, куда погружаться не время и не место. Ему нечего бояться, в этих землях нет богов, кроме занесённых недолго чужаками, а, значит, с ним Матерь, не Отец.

Ищи.

Когда Миколашу приходилось спешно покидать те или иные земли, он всегда прятался, стараясь не задерживаться надолго. Невозможно бежать, когда вокруг тебя смыкался круг из яростных лиц и острых орудий, но можно переждать, забившись поглубже в какую-нибудь нору. В пустующий дом или сарай, в сырой подвал, и необязательно нежилой, наоборот – пока хозяева заняты поисками, они не станут заглядывать под собственную лавку. А если и заглянут по своей неосторожности – избавиться от них куда как проще, чем от толпы. И Миколаш не стал тратить время на леса вокруг, как остальные, а аккуратно пошёл по домам у самого берега, погасив лампу и сливаясь с темнотой. Не в его интересах, чтобы учёных обнаружили раньше, совсем не в его.

Следов на снегу много, слишком много – всё затоптано, перетоптано. Он, конечно, не следопыт, хоть и читал довольно любопытную книгу за авторством Йорис Ваутерса «Жизнь среди племени мауртов», где немного затрагивалась эта тема. В городе затеряться немного проще чем в лесу, особенно не умея выживать в дикой природе, и Миколаш сомневался, что учёные из Индара на это способны. Дом за другим домом, сараи и конюшни – со всей тщательностью Миколаш исследовал редкие незапертые двери, уходя немного выше по течению. Его привлекла приоткрытая дверь амбара, где хранили зерно и высушенное на зиму сено – наверно, забыли запереть с прибытием индарцев. Или же этот замок валялся где-то в снегу, где его до весны не найдёшь…

Рука скользнула за ножом, и Эйлин отстранилась. Бледные глаза непривычно серьёзны и даже немного печальны, и это тревожило душу, оплетая неясными сомнениями, но от своих замыслов отступать Миколаш не стал. Закрывающаяся дверь неприятно скрипнула за спиной, мгновенно изобличая присутствие, но это не страшно. Усмехнувшись, Миколаш медленно стащил капюшон и поставил на пол лампу, направившись меж скатанных стогов – темнота его не тревожила и не пугала, глаза к ней быстро привыкали. Он не столько смотрел, сколько слушал слабые скрипы, неизбежно селящиеся в дереве вместе с его старостью – ничего подозрительного. Взгляд на несколько мгновений ушёл наверх, ко второму этажу, наполненному сеном почти под завязку – не лучшее ли место для пряток? В деревнях с менее строгими нравами детишки любили прятаться в сене, пусть оно кололось и неприятно пахло.

Миколаш только сейчас осознал, что не видел в этом городе веселящихся детей.

Отредактировано Миколаш Мартенс (2019-08-25 17:07:05)

+2

3

«Аксакар не друзья нам», —  это Андреас повторял едва ли не вслух, и по-прежнему дико было бежать по заснеженному лесу, прячась, а не приезжать с официальной делегацией исследователей; прежде им здесь оказывали почести, как послам из страны-покровителя. Аксакар был небогатой страной, но принимали радушно, почти искренне.
Он бы сейчас многое отдал за местный напиток из можжевельника, взбитого яйца и меда, крепкий и согревающий. И за запеченную баранью ногу, ее подавали с ревенем, печеными бобами и картофелем, а также с яичной медовухой. Универсальное средство против простуды и кашля.
Кашель мучил уже второй день, ничего серьезного —  небольшая простуда. Если бы не обстоятельства, вылечил бы, даже не заметив.
Обстоятельства…
Им везло ровно до берега Ноато, где вышли на сушу неподалеку от Мэнара. Плыли почти спокойно, настолько, что Андреас позволил себе поверить —  никто не заметил, не поднял тревоги, а потом…
Пришлось отбиваться. Бедолагу Михая убили там же —  он упал в собственную лодку, последний улов старого рыбака. Андреас  схватил якорь и разбил одному из нападавших голову. Дана отстреливалась из своего арбалета, отравленные дротики отправили в мир иной еще двоих, как минимум.
Потом они скрылись в лесу, но нужно выбираться дальше, в ледяной роще не выживешь. Ночевали в какой-то пещере, видимо там и простудился. Костер толком разводить нельзя, еда заканчивалась. Дана предложила пробираться через деревни: ищут всегда где угодно, только не перед носом. Крестьянские домики и сараи с сеном, которым питались местные приземистые косматые лошадки, манили, как не манила прежде чистая постель с накрахмаленными простынями. Андреас держал нож наготове. Голова кружилась. В горле першило. Дурацкая простуда, до чего она не вовремя.
Сарай с сеном был хорошим убежищем —  если не выдать себя.
Они с сестрой таились, словно дикие звери, на которых объявили охоту.
«Аксакар не друзья нам», —  и они не отобьются второй раз. Единственная надежда —  добраться уже до границы и покинуть земли, где Индарские когти остры, как железные перчатки дознавателей-пыточников.

+1

4

Дана злилась.
Эта злость подпитывала ее, бодрила, толкала вперед. Нельзя останавливаться, нельзя сдаваться. Только вперед - позади пытки и смерть.
Умирать, разумеется, ей не хотелось.
Она злилась на Индар, ненавидела преследователей, холодную погоду, злилась даже на своего брата - в самом деле, неужели он не мог подождать, пока они окажутся в безопасности, прежде чем болеть?! На себя. Что была недостаточно проницательна и проворна - быть может, тогда их беднягу проводника не убили, и они доплыли бы до границы без происшествий. Да, даже то, что это ничуть не зависело от нее, не умаляло злости.
А теперь.. они застряли здесь, между небом и землей - между Индаром и границей Аксакара, и ведь так близко, почти что рукой подать...
Вот только ловкие руки были не только у них.
Дана была против того, чтобы прятаться в амбаре. Здоровенное строение, как бельмо на глазу, посреди поля. Она предпочла бы прятаться в сарае где-то рядом с жильем... если бы не собаки, да. Если бы не собаки местных фермеров - и сами местные, что без зазрения совести сдадут их властям. Для них они чужаки, и даже если удастся подкупить золотом, никто не поручится, что они не возьмут деньги и не донесут.
Они с Андреасом могли рассчитывать только на себя.
Брат подхватил дурацкую простуду, кашлял, но бодрился, мол, со мной все в порядке. Но красные глаза и распухший нос выдавали его состояние. На висках, несмотря на холод, выступала испарина. Хоть Дана и была против амбара, но Энди нужна была передышка, а потому... да, они вульгарнейшим образом, как двое бродяг, не осмеливающихся просить приюта в доме, тайком забрались внутрь. Дана заявила, что лучше не маячить внизу, а потому по лестнице они оба поднялись на второй этаж, под самую... как называется это место, под крышей? В разворошенном стогу они устроили себе временное "гнездо".
- Надолго задерживаться нельзя, - мрачно заметила Дана, через щели в стене обозревая пространство.
Пока не было видно никого, но это не значило ровным счетом ничего. Вряд ли им так просто спустят смерть агентов Индара, не говоря уж о причинах, по которым они и пустились в бега.
Андреас уснул быстро, Дана тоже задремала, зарывшись в сено. Пахло прелой травой и соломенная перина пружинила и успокаивающе шуршала.
Проснулась она как будто кто-то толкнул в бок - и резко села, сбросив с себя импровизированное одеяло.
Кто-то был здесь.
Внизу Дане почудилось движение. Очень медленно, стараясь не тревожить солому и не шуршать, она потрясла Энди за плечо, и когда брат открыл глаза, приложила палец к губам.
Не шуми.
Здесь кто-то есть.
В арбалете еще оставались отравленные дротики - и его Дана держала под рукой.

+2

5

Миколаш ступал мягко, неслышно: он кот в поисках мышей.

И вместе с тем ему хотелось издевательски позвать индарцев: кыс-кыс-кыс, выходите.

Кыс-кыс, беглые, одинокие и голодные коты.

Эйлин не разделяла его веселья, хмурилась и недовольно оглядывалась по сторонам. Её тревожило нечто незримое, недоступное ему, едва ли связанное с Танами. Она предчувствовала, чем обернётся эта встреча? Видела аксакарцев, обвиняющих его в помощи преступникам? Или же боялась его смерти от рук незнакомых людей, с неясными планами, стремлениями и силами? Какой бы не являлась причина её страхов, всё одно – он не отступился бы. Разумные люди не оттолкнут протянутую руку помощи, а с неразумными его путь не лежал.

Шорох и скрип наверху вновь привлекал внимание; широкая дыра открывала обзор на часть этажа, но темнота не позволяла разглядеть многое. Это хорошо, потому что и его заметить сложнее. Лестница приглашающе манила, но Миколаш не спешил, обдумывая варианты. Если кто-то действительно спрятался наверху, то лестница – слишком уязвимая позиция. Так легко застрелить или воткнуть нож, да попросту скинуть вниз – сено смягчило бы его падение, но всё равно неприятно. Второй этаж находился высоко, но недостаточно в сравнении со страхом быть пойманным; проще говоря отчаянные головы вполне могли спрыгнуть на сено и сбежать через двери, оставив ни с чем.

Неприятная ситуация.

Иного выхода Миколаш тоже не находил, и почти изготовился проверить верхний этаж на предмет беглецов, как внезапно тишину прорезал странный звук, затерявшийся среди сена. Лишь через секунды Миколаш осознал её природу: чихание. Аллергия или же простуда, последнее с такими морозами и вовсе неудивительно, особенно для людей, проведших на свежем воздухе слишком много. Губы расползлись в невольной улыбке – жуткой, вызывающей отвращение у людей. Проклятие Отца: уродство, ведущее к неприятию и подозрительности. Сколько раз на него косились криво и шептались за спиной из-за шрамов – не счесть. По правда говоря, он и не вёл счёта, к чему ему россказни этих глупых людей.

— Будьте здоровы, — Миколаш отступил ближе к выходу, запрокидывая голову к проёму в потолке. Обычное дело – надо же каким-то образом закидывать сено на второй этаж. Место терялось, конечно, но удобство окупало всё остальное. — И доброй ночи, Дана Тан, Андреас Тан.

Голос его – хриплый, низкий, лишённый дружелюбия, но и иных эмоций тоже. Миколаш привык не окрашивать тонами свои слова, предпочитая сухость и серость – так лучше. Любое слово вызывало боль, впивалось иглами в горло, медленно его царапая, и от этого не спастись – только Матерь, забрав с собой, смогла бы избавить от боли. Пусть болит, пусть каждую секунду напоминает о боге, смерти которого он так желал.

Миколаш перед ними как на ладони, даже в темноте, даже без света лампы. Не аксакарец, но не вызывающий доверия чужак. Да и разве разглядеть им сейчас, кто перед ними предстал? С неохотой пришлось поднять фонарь, зажечь; и тогда мягкий свет озарил его лицо, расчертив новыми красками, и усугубил тьму вокруг, в которую куталась сейчас Эйлин вместо своего тёплого плаща. Он же на свету, как бабочка, которую так просто насадить на длинную иглу. Пускай, страх не пробирался под кожу так, как это делали ладони Эйлин – Матерь с ним.

Он надеялся на их благоразумие, потому что другие их всё равно нашли бы. Не сейчас, может, даже не этой ночью, но граница ещё слишком далеко, а людей много, так много: разворошённое гнездо недовольно гудело, и метал блестел в огнях факелов. Огонь этот алыми всполохами отражал кровь, что жаждали люди: разумные, образованные, посвящённые наукам на своих богами забытых землях, но всё таких же диких. Люди – это люди, жажду крови невозможно обуздать, особенно у толпы.

— Я не желаю вам смерти, но жажду ваших знаний, индарцы, — ни к чему таиться и выплясывать, выдумывая нелепые причины для помощи и доверия. Все они учёные, и только одно могло бы заинтересовать каждого из них – познание. — Взамен я скрою вас от аксакарцев.

На самом деле более чем честная сделка. Знания в обмен на жизни – равнозначная цена. Возможно, знания стоили даже немного дороже, чем обычные куски плоти, обречённые однажды вернуться к земле, но большего Миколаш предложить пока не мог, разве что кров над головой в долгие зимние ночи, горячую еду да согревающее питьё. И, о конечно, лекарства, но к чему дополнять очевидным? Простуда это, конечно, слишком скучно, а аллергия – бесперспективно, вот если кому-то из них разворотили ногу или руку…

Не сдержавшись, Эйлин рассмеялась и прижалась к нему со спины, забираясь ладонями под плащ, вытягивая любое тепло – пронзило крупной дрожью, но Миколаш не дёрнулся. Жаждал закрыть глаза, прижаться ближе к ней спиной, охотно отдавая жар своего тела холоду её рук, но не позволил себе забыться, не сводя взгляда сумрачных стогов сена. Таны не смогли бы совещаться между собой бесшумно, мёртвая тишина вокруг них не позволяла. А, значит, им придётся принимать решение прямо так, сходу.

Мёртвая – это наполненная голосами мёртвых.

И они шептали: кыс, кыс.

+2

6

*совместно

Андреас заснул в этом пряно пахнущем сене так, как не засыпал дома, на собственной кровати, но сон был некрепким, как у всякого, мучающегося от лихорадки —  пускай это и просто дурацкая простуда, за которую ему было неловко перед сестрой. Действительно —  вовремя, не раньше, не позже.  В голове почему-то звучали голоса родителей: осуждение, что-то вроде —  ты никогда не уделял достаточного внимания физической подготовке, не готовил свое тело к возможным испытаниям и лишениям,  —  но разве он собирался когда-то убегать, прятаться по сараям в мороз, и тому подобные извращения. Он любил тепло, комфорт,  размеренный распорядок дня, и только желание переступить через известные возможности человека заставили решиться на незаконные эксперименты.
И, как бы эгоистично ни звучало, жертвовать собой или сестрой во имя науки, точно не собирался.
Дана разбудила —  дикий взгляд, арбалет наготове. Андреас стиснул свой нож —  самый большой из арсенала, не деликатный скальпель, а такой, которым можно при желании отрубить небольшую кость, вроде фаланги пальца.
И  чихнул. Это было ужасно, ужасно некстати, но иногда случается то, что ты не можешь предусмотреть или контролировать. Отекшая носоглотка противно зудела, у него получилось только чуть приглушить звук, но недостаточно, чтобы не услышали.
«Прости», —  это он скажет Дане после, а пока будет защищать, закроет собой, отвлечет, по крайней мере, еще пару охотников она сможет отправить на тот свет, и…
Взгляд вниз —  человек назвал имена (стреляй, чего ты ждешь, едва не сказал Андреас, но это был бы еще один звук, даже если шепотом). И одумался —  нет, это не охотник, ищейки из Карателей не ходят поодиночке, тем более, что Таны уже убили нескольких.
Человек  не целился из них из арбалета или пистоля. Андреас плохо видел издалека  и в темноте, но показалось, что лицо у вошедшего какое-то странное, обожженное или вроде того.  Может, показалось —  света-то только из дыр в щелях.
Андреас шмыгнул носом —  это был глупый жест, и Дану взбесит, наверняка, еще больше (братец, ну ты нашел время!) —  и пожал плечами. Верить первому попавшемуся чужаку? Это глупо. А выбор? У них его особенно и не было.
Можно его убить. С одним —  справятся. Но логика подсказывала, что если бы собирался напасть, то вряд ли явился бы в одиночку.

Кому не хотелось хоть раз в жизни исполнить что-нибудь… этакое? Встать во время скучной лекции, и станцевать джигу на столе. В глубочайшей тишине библиотеке крикнуть в полный голос, разбить об пол лампу. Чихнуть, в конце концов, во время прощания на панихиде. С завыванием, смачным “апчхи!” и обязательным кряхтением “ой, простите-извините” в ответ укоряюще обернувшимся к тебе взглядам.
Андреас с блеском проделал… вот именно последнее.
С той только разницей, что это была не панихида, и “простите-извините” тоже не было, если не считать взгляд, в полутьме кинутый на Дану, и… да, не панихида. Пока что.
А ведь Дана вполне могла на нервах пустить в его сторону отравленный болт. Просто для того, чтобы замолчал.
Ладно… она тоже нашумела. И, в конце концов, это бы не помогло.
Дана обожала брата, как никого другого, но иногда готова была свернуть ему шею.
Человек, заговоривший с ними снизу, знал их имена. Знал, кто они - и что они вооружены. И ах, какие слова он говорил, чтобы не быть застреленным!
Дана потянулась к обзорной щели - в темноте мало что было видно, и если визитер и явился в компании, этого было не разглядеть. Для чего вошел сюда в одиночестве? Да хотя бы отвлечь их, пока остальные окружают амбар...
Во рту появился противный горький привкус страха. Нет, не может быть, чтобы все было напрасно! Не может быть, чтобы все закончилось вот так.
Человек, двигаясь медленно и выверенно, зажег фонарь, и Дана нахмурилась, вглядываясь в его лицо. Отсюда было похоже, что лицо у него в шрамах, которые остаются от ожогов… или схожих травм.
И он не прятался.
Дана быстро переглянулась с Андреасом, тот пожал плечами, мол, непохоже, что врет. Но Андреас всегда думает о людях лучше, чем они есть на самом деле.
Дана не стала тратить время на долгие препирательства, “как-мы-можем-вам-верить”, и “какие-у-нас-гарантии”.
- Поднимайтесь сюда, - заявила она, все еще держась в тени. - И помните, что вы на прицеле. Поговорим.

+2

7

Таны не шептались, не переговаривались, сидели молча, как затаившиеся в своём убежище мышки. Принимали решение. Миколаш знал, что являлся для них единственным спасением на счастливую жизнь вне границ Аксакарской Республики, подальше от когтистых лап индарцев, в мире, где многие почитали богов, самых разных, похожих и чуждых один другому – в мир, где они станут чужими. Осознавали ли это Таны – вопрос, конечно, интересный, и от него веяло холодком опасности. Или это он просто утонул в ледяных объятьях, схваченный тьмой позади себя?

Мышки или кошки? Он уже забыл.

Голос, резкий, женский, деловитый, выдернул из темноты, куда шёпот убаюкивал сознание – Миколаш улыбнулся. Определённо, это определённо люди учёные, разумные, не теряющие время на глупые разглагольствования. И пусть в словах Даны, а кто это ещё мог быть, таилась определённая опасность, буквально угроза, его душу трепетно охватило ликованием. Общаться с умными людьми всегда приятно, даже если они направляют на тебя оружие. Нет, Миколаш не спешил предаться земле во время замысловатого разговора о мирах материальных и нематериальных, его жизнь могла забрать только Матерь, но отчётливого страха не испытывал.

Миколаш сделал шаг и замер в неестественной позе: Эйлин сильнее сжала в объятиях, не пуская. Её ладони не в одежде, не на коже – глубоко под ней, тонкими иглами обнимали за кости, сдавливая грудную клетку и уводя по рёбрам вниз. В ней холод и темнота, они обволакивали со всех сторон, сковывали тело оковами, накрывали глаза плотной повязкой. А под ней: алые, резкие росчерки по стенам, облепленные мухами и исколотые сеном кишки, зубы, затерянные среди зёрен. На него смотрели глаза: блеклые, серые, почти рыбьи в своём равнодушие – его глаза. Его насаженные на вилы глаза.

Отпусти.

Не приказ – немая мольба. В руках сестры, даром что младшей, он словно дитя: потерянное, одинокое и испуганное. Готов рухнуть на колени, умолять, но ему не позволили, выдавливая из лёгких воздух, пока он не зашёлся в надсадном кашле, невольно зажмурившись и окончательно погрузившись во тьму. И тогда она отступила, милостиво позволив лампе несмело освещать едва ли десятую часть амбара. Эйлин тоже исчезла, не требовалось даже оборачиваться, чтобы убедиться – она просто не чувствовалась рядом. Впрочем, она ведь всегда с ним, просто мстительно затаилась, готовая объявиться в самый подходящий для себя момент.

Ещё раз кашлянув и потерев своё горло, Миколаш направился к лестнице, мрачно хмурясь. Не знал, сколько томительных секунд простоял странным истуканом, но весь его азарт развеялся, сменившим дурными предчувствиями, что так умело вплетала в его душу Эйлин. Для чего? Неужели и правда что-то чувствовала и пыталась предупредить? Или же играла в какие-то свои, излюблено жестокие игры? Он так любил Эйлин, а она его – всегда до боли, до растерзанного сердца.

Подъём прошёл медленно, во многом из-за фонаря, который Миколаш не пожелал оставить внизу, ведь ему любопытно рассмотреть этих Танов, близнецов-учёных, сбежавших из Индарской Республики. Конечно, он уже видел индарцев, но эти определённо особенные, раз не только захотели нарушить строгие устои, но ещё и умудрились сбежать. Довольно далеко забежали, стоит заметить, для людей увлечённых науками, а не искусством выживания. Интересные, интересные люди с интересными знаниями, заключёнными в оболочку из мозгов и черепа. Запустить бы в них руки – от одной мысли пробивало сладкой дрожью.

Нож ему пришлось убрать, а потому вся его защита: благословение Матери да фонарь, который можно разбить и поджечь всех. Себя в том числе – и тогда становилось дурно. Лучше умереть от рук чужаков, чем позволить огню вновь себя коснуться – так подумал он в спешке. И тут же ужаснулся, осознав: неужели он действительно предпочтёт смерть вместо борьбы против оружия Маннакха, неужели он захочет уйти из жизни так просто, не в объятиях Матери? Просто отвратительно, насколько слабым бывает его разум.

Миколаш не стал оставаться на лестнице, забравшись на второй этаж полностью и только тогда осветив фонарём индарцев, оглядывая их в сене с интересом. Их описания оказались на удивление точными, с той лишь разницей, что они оказались ещё и очень потрёпанными и явно уставшими. То ли от борьбы, то ли от продолжительного бега, а, может, даже и от голода. Мужчина, Андреас Тан, изобличал в своём облике явные следы болезни, видимо, именно ему принадлежал тот забавный звук, выдавший близнецов с головой. А вот женщина, Дана Тан, не в пример казалась строже и удивительно опаснее со всей своей миниатюрностью на фоне брата.

— Меня зовут Миколаш Мартенс, — представился он вежливо, улыбнувшись самыми уголками губ – уже не из приличий, просто его вновь начало забавлять происходящее – тревоги, порождённые Эйлин, немного смягчились и ушли обратно во тьму. Арбалет его не пугал, пусть и выглядел весьма устрашающе и, без всяких сомнений, уже успел фигурировать как орудие чьей-то смерти. Говоря честно: в большей мере его заинтересовала сама конструкция, нежели исходящая от неё опасность.

Добавлять что-то свыше он не стал, да и для чего? Предложение уже было озвучено, они познакомились – прекрасные условия для выгодной сделки. Обстоятельства ведь тоже играли ему на руку: за амбаром лютый мороз, кусающий незащищённую кожу, леса забились в спячку, не давая толкового пропитания, а люди рыскали лучше диких волков, стараясь напасть на след беглецов.

Куда же деваться маленьким, бедным мышатам? Или котятам? Как бы вспомнить.

+1

8

Человек был один.
Один - не угроза. Их двое, справятся,  - и поэтому Андреас не столько разглядывал саму фигуру, еще толком не приблизившуюся, ступеньки в этом амбаре были шаткие, подняться по ним небыстрое дело, - сколько в темноту, а еще прислушивался: кто снаружи? Собачьего лая не слышно, но это может быть плохим знаком: крестьянские шавки брешут, а гончие Дознавателей, черные с серыми подпалинами тэ-аши, - нет, в народе даже рассказывают, что им языки или головые связки вырезают, хотя это полная ерунда.
Отправили одного, чтобы накинуться потом?
Нет, это нелогично - скорее их бы выкуривали, как лис из норы, потому что куда они денутся из амбара, если только крылья отрастят и улетят, словно птицы.
А вот отправить одного - обречь его на смерть.
Если только...
Говорил он не как индарец. Андреасу и Дане приходилось бывать не только в городах, но и на окраине, где живут лишь кочевые племена оленеводов, а холод такой, что можно умереть если дышать без специальной маски. И не как местный.
Чужак - здесь?
Чужака не отправили бы ловить беглецов... если только тот сам не присоединился.
Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Андреас сжимал нож, чтобы успеть наброситься и перерезать глотку. Вряд ли получится, зато у Даны арбалет, а в арбалете ядовитые дротики. И стреляет она хорошо, даже слишком - лучше, чем полагалось бы тому, кто не принадлежит Сфере охраны. Что ж, сестра, в отличие от него, никогда не пренебрегала формально обязательными для каждого упражнениями, похоже, впрямь веря, что только в единении разум и тело совершенны.  Она точно успеет.
Он же сел в шуршащей траве, пытаясь сфокусировать все-таки взгляд на человеке, который к ним уже поднялся.
Лампа не обманывала, первое впечатление подтвердилось: человек был когда-то давно чудовищно изранен,  возможно - горел, ожоги зарубцевались неровно и превратили лицо в причудливую маску.  Андреас уставился без любопытства или отвращения: скорее, прикидывал - кем может быть носитель таких увечий? 
Кем угодно, конечно. Иностранец, забравшийся так далеко... Кем угодно.
Думать было трудно: за несколько часов усилилась лихорадка, глаза и голову словно залили противной вязкой жижей. Сейчас бы в тепло, приготовить из запасов трав лекарство, а потом просто отлежаться пару дней, будет как новенький.  Мысль была собланительна, как и мечта о горячем ужине, пришлось даже зажмуриться, чтобы отогнать ее - надеяться на чудесное спасение и помощь не приходилось.
Их с сестрой, в конце концов, похоже, выдали собственные родители.
Кому в целом мире они могли вообще верить, кроме друг друга?
Уж точно не незнакомцу.
Дана держала его на прицеле, когда тот назвался - имя чужое, по крайней мере, не стал лгать, будто местный. Разумно с его стороны.
- Если хочешь получить за наши головы награду, Миколаш Мартенс, то не надейся, - Андреас проговорил это хриплым голосом и скривился от боли, в носоглотку как колючек напихали. На вежливое расшаркивание «приятно познакомиться» тоже не стал тратить времени, это был бы смешно.
Зачем они чужаку?  Надеется, что прихватили с собой пару знаменитых алмазов? Впрочем, разуверять в этом не стоит торопиться, если поможет - хорошо, а потом можно и убить.
  - Из благословенной Республики не убегают. Если чужак узнал обратное, сам понимаешь...
Он попытался усмехнуться.
Индар не прощает беглецов, но и тех, кто узнал о слабостях совершенного Коллектива - тоже.

+1

9

Один вход - один выход.
И сейчас он был отрезан, плохо, очень плохо.
Андреас неповоротлив и не образец выносливости, да и Дана, сколько бы не храбрилась и не говорила себе "нельзя раскисать, сначала доберешься до безопасного места, и там отдохнешь", держалась лишь за счет нервной энергии, и она начинала иссякать. Она попросту пропустила тот момент, когда можно было без зазрения совести послать болт в лоб вошедшего человека - а после было поздно, он заговорил. И та часть Даны, которую она ненавидела сейчас больше всего, шептала - послушай его. Долгий побег окончен, к чему напрягаться и куда-то стремиться, когда можно просто сдаться... конечно, после ждут пытки и смерть, но зато какое облегчение, что можно больше не прятаться, не скрываться, не изображать загнанного зверя в стоге сена...
Дана встряхнулась, выкидывая прочь из головы назойливый шепот. Она будет бороться - или умрет при попытке вырваться из лап преследователей, но не дастся им живой. На этот случай есть парочка отравленных болтов лично для себя - и для брата.
Оба они не отрывали взгляда от визитера - а тот внезапно замер, как если бы наткнулся на невидимую стену, и стоял так несколько секунд неподвижно, лица было не разглядеть из-за густых теней, а фонарь, который тот держал в руках, покачивался где-то на уровне бедра. Дана быстро переглянулась с братом, но ни один из них не произнес ни слова. Снаружи по-прежнему было тихо, обманчивая безопасность. И так соблазнительна была мысль поверить в намерения спасти их - а  не завлечь в ловушку.
Пока человек стоял, очевидно, решаясь, подняться ли наверх к ним или вернуться ко входу (и в этом случае Дана точно спустила бы курок), она прислушивалась. А потом, спася себе таким образом жизнь, он двинулся наверх - медленно, держа руки на виду.
Когда его лицо, освещенное светом фонаря, показалось над лестницей, Дана чуть приподняла бровь. Лицо его было... своеобразным, пожалуй. Не каждый день встретишь такую карту шрамов, нанесенных причудливым узором - и все же шрамами близнецов было не удивить.
- Миколаш Мартенс, - проговорила Дана, как будто пробуя чужое имя на вкус. - Если ты действительно хочешь нам помочь, то мы можем договориться. Если хочешь привести в ловушку и получить награду, то лучше подумай еще раз. Мы можем дать больше, чем предложит тебе Индар, живыми мы туда попадем или мертвыми. И можем многое забрать, если попытаешься обмануть.
Нет, она не верила чужаку, но верила в рациональность - этот человек не выглядел тем, кто попытается сдать за пару серебряных, скорее уж тем, кто обчистит до нитки, вывернет наизнанку дОлжного, и сдаст только тогда, когда убедится, что для него лично ничего не осталось.

+2

10

Недоверие близнецов к нему ощущалось кожей, эта враждебность и страх перед полицией Индарской Республики, что невольно наслаивалась на всех вокруг, когда не угадать друг перед тобой или враг; и ведь первому неоткуда взяться, не переплетись различные обстоятельства так причудливо. Впору решить, что повезло всем троим: и Миколаш мог найти то, что так сильно желал, и близнецы не оставались в накладе, они определённо стремились сохранить свои жизни. Яркая, нестерпимая жажда, соединившая их под крышей амбара, в самом нелепом месте для учёных, но идеальном для заговорщиков, окружённых чужими.

Это хорошо, это говорило об их разумности. А вот угрозы, перемноженные обещаниями удивительно нелепы и даже смешны, настолько, что Миколаш не выдержал – хрипло засмеялся, покачнув лампой в руке, и тени бросились в рассыпную. Эйлин вторила ему, сидя на самом краешке спуска и болтая ногами, её тихий смех рассыпался осколками, способными разрезать любую кожу. В его смехе искреннее веселье над глупыми предложениями, в её – жестокость и жажда раскроить черепа близнецам.

— Ох, простите, — Миколаш с трудом взял себя в руки, но веселье отражалось во взгляде, лишённом всяческого раскаяния. В конце концов, уже с его стороны не самое мудрое решение дразнить истощённых бегами, отчаявшихся людей с оружием. Гляди, и дрогнет рука, держащая арбалет, и вместо недоверчивых взглядов пронзит толстый болт. Ему казалось, что смерть от смеха сама по себе слишком смехотворна и являла собой литературное преувеличение дабы поглумиться над слишком впечатлительными людьми, но теперь пришло понимание, что расстаться с жизнью таким образом действительно возможно, только немного иначе, нежели в его представлениях.

— Меня не интересуют ни деньги, ни другие материальные блага, да и что они могут значить? — усмешка вновь искривила его обветренные губы. Неужели учёные действительно не смогли поверить в то, что кого-то может заинтересовать тем, что храниться внутри их светлых мозгов, а не карманов? С другой стороны, рассуждая трезво, на занятого научными изысканиями Миколаш походил меньше всего, что всегда служило причиной для пересудов и оглядок, пусть позднее его всё же признавали. Разбойник да прокажённый – вот два клейма, любимых людьми посторонними; внешний вид всегда значил так много. И для него в том числе, никаких исключений. — Мне нужны ваши знания, индарцы, и только они. В вашу страну так трудно попасть… и всё же вы сбежали. Это весьма любопытно.

Пока он говорил, Эйлин поднялась и приблизилась к близнецам; солома под её ногами мягко шуршала, но никто этого не слышал. Она обошла Андреаса, погладив его с нежностью по волосам, рассеянно улыбаясь и разглядывая тем взглядом, что так знаком Миколашу. Нежность – это прелюдия к боли. Эйлин светло посмотрела на брата и перешла к Дане, усаживаясь рядом с ней, обхватывая ладонями колени. Её интерес вызвал вскинутый арбалет, и изучался тот с такой сосредоточенностью, будто бы Эйлин в этом хоть немного разбиралась. Насколько Миколаш помнил, в детстве её не интересовало ничего, кроме служения Матери, ни одна из наук не трогала сердце и разума. А теперь они делили один разум на двоих.

Придвинувшись ближе, Эйлин провела пальцами по щеке Даны, пригладила её ладонью и увела к уху со сквозящей нежностью. Игры эти совершенно не нравились Миколашу, но и остановить сестру у него власти нет, лишь она одна решала, что и как делать, а он подчинялся, почти всегда. Неподчинение приводило к разрывающей боли и слепящей агонии, что ему дарили с необычной лёгкостью, но будет обманом утверждать, что все его чувства сводились к одному лишь страданию. Слишком уж он любил Эйлин, а она – смеялась.

«Погляди, если её отмыть, то получится симпатичная мордашка,» — сквозь нарочито весёлый тон сочился яд. «Ты ведь хочешь, чтобы они воспользовались у тебя ванной, не так ли?».

Миколаш промолчал, да и что мог ответить? Знал, что никто, кроме него не в силах увидеть сестру, сопровождающую его в своей смерти; знал, что любой ответ лишь глубже закопает в могилу. Близнецы не вызывали иного интереса, кроме как научного, и Эйлин это прекрасно понимала, но в зловредности своей продолжала провоцировать, изводя. Потому что молчание – это тоже неправильный выбор.

— Надеюсь, мы друг друга поняли на этот раз, — Миколаш внимательно посмотрел на Дану, невольно подозревая, что из двоих близнецов она главнее и принимает решение. Есть в ней что-то более волевое и одновременно упрямое; с такими людьми всегда стоило держаться настороже: если втемяшат что-то себе в голову, потом уже и не выветришь, разве что ценой огромных усилий. Платить больше предложенного желания не возникало. В знак дружбы и доброй воли Миколаш протянул руку Дане, выжидающе посмотрев. Он-то никуда, конечно, не спешил, а вот снующие люди вокруг уже горели от желания поскорее найти близнецов и передать их в руки правосудия.

Эйлин поджала губы и отодвинулась от Даны, а после демонстративно встала, оттряхивая одежды от пылинок и соломы. Плохой, очень плохой знак, от которого внутри всё похолодело, но сделанного не воротишь. И пусть будущее, что сулила Эйлин одними жестами да молчанием, вырисовывалось мрачными красками, сожалений Миколаш не испытывал. Его жажда познаний голодным зверем изгрызала нутро, и подарок Матери, пришедший прямо в его руки, отпустить будет почти что святотатством. Нет, он не позволит индарцам уйти.

+2

11

Человек по имени Миколаш не то, чтобы улыбался —  насмешка отразилась во взгляде, и отчасти это было самоуверенное: эй, да куда вы денетесь, если хотите выжить —  у вас не так уж много вариантов.
Отвратительнее всего, что он прав. Андреас и Дана могли его убить, вот только им это не принесло бы ровным счетом никакой пользы.
Оставалось надеяться: тот думает то же самое о них.
- Знания, —  Андреас переглянулся с сестрой. Откуда этот Миколаш выяснил про «знания»? Шпион, которых якобы не могло быть в Индаре, потому что проверяли подноготную каждого до седьмого колена (не говоря уж о том, что следили за каждым словом и жестом)?
Андреас даже тихонько фыркнул, снова закашлявшись, проклятое горло как наждаком натерли. Красивую речь про «меня не интересуют материальные блага» все-таки нельзя было слушать без смешка. Так не бывает —  они вон с сестрой тоже всегда считали, будто интересуются только наукой, только познанием, и на преступление пошли ради высокой цели, всеобщего блага, никак не меньше. Но вот они в амбаре, в волосах запуталось сено, и лично Андреас много бы отдал за обычный комфорт, к которому привык. Вот тебе и «не стремлюсь к материальным благам».
- И все же, с чего ты взял, что мы не… —  Андреас сделал неопределенный жест рукой, —  сапожники? Рыбаки?
Миколаш уже протягивал руку Дане, словно уверенный: никуда не денется, согласится. Отчаянно хотелось согласиться, довериться, сказать: да, все что захочешь, только спрячь нас от людей, которые охотятся на беглецов, как не охотятся на диких зверей. Помоги нам выбраться отсюда, а мы заплатим тем, что есть.
Среди вещей был журнал с записями о разъятой плоти, вставленными внутрь трубками из меди и железа, к которым подводили ток от ветряков. Иногда это даже работало, у Даны «прожила» целую неделю отрубленная рука какого-то пьяного бродяги, который решил, что маленькая девушка будет легкой добычей, да так увлекся, что не заметил совсем не маленького брата. Андреас потом, когда тащил еще живого человека в подвал, ворчал: грязный, воняет, одежду выбрасывать придется.
Когда-то это было настоящей проблемой. Как и рука, которая прожила немного, а потом все равно стала падалью, когда опарыши сожрали нервные окончания.
«Но этого можно не рассказывать».
Шпион, вероятно, узнал многое, но не все же.
Одно точно Андреас знал: он слишком устал бегать и прятаться в сугробах. Шанс получить помощь лучше неизвестности.  Из него вышел плохой беглец и еще более скверный выживальщик, хватило простуды и усталости, чтобы был готов сдаться.
- Но если ты уверен…
Он кивнул сестре: что мы теряем, в конце концов?

+1

12

В момент, когда изуродованный шрамами человек рассмеялся, Дана действительно едва не спустила курок. Смех собрал причудливыми складками его кожу, обнажая неожиданно целые зубы, казавшиеся белыми в полумраке. Уж кто знает, чего ждала Дана, может быть, полный набор почерневших зубов, вдобавок к его... занятной внешности?
Но смех неожиданным образом приглушил ее подозрительность - вряд ли кто-нибудь стал бы веселиться так открыто, под направленным на тебя арбалетом, в то время как остальные сжимают кольцо. Ну, или этот Миколаш был очень хорошим актером.
Дана кинула на брата быстрый взгляд, чтобы узнать, что он думает обо всем этом - ну, Энди уже был согласен. И строго говоря, странно было бы его винить. Дана и сама держалась уже на чистом упрямстве: да, они могут убить визитера, припрятать его тело где-нибудь у стены, за плотными скатками сена, чтобы труп приморозило и до весны, может быть, не обнаружат... Но не хотелось обрубать себе шанс к спасению, даже если он и выглядел как... вернувшийся оттуда, откуда обычно не возвращаются.
Она опустила арбалет.
- Хорошо, - рукопожатие было коротким и крепким, во время которого Дана пристально вгляделась в глаза Миколашу. На миг он показался ей... каким-то слегка отсутствующим, как будто наблюдал еще за кем-то, кроме нее и Андреаса. - Материальные блага и впрямь значат немного, до тех пор, пока существует необходимый минимум.
Дана чуть развела руками, как бы указывая на себя и Андреаса - постель из сена и отсутствие хоть каких-то сверх того удобств - это даже ниже минимума.
- Мы принимаем ваше предложение.

+2

13

Миколаш посмотрел на Адреса, и во взгляде его читалась снисходительность человека, уже получившего своё и готового собирать плоды, что никуда не денутся. Ему оказали доверие, пусть и самое минимальное, но этого уже достаточно; индарцам теперь деваться действительно некуда. Впрочем, для него это сулило немалые проблемы и хлопоты в обозримом будущем, но он готов терпеть любые лишения ради новых знаний.

— Потому что ищут беглых учёных, не мастеров, — пояснил весьма охотно и вновь посмотрел на Дану, уже с лёгким прищуром, кивая. Конечно, любой лежанок будет лучше голого и колючего сена, не говоря уже о том, как приятна возможность смыть с себя всю грязь и отобедать пышущей жаром едой. Миколаш и правда мог обойтись меньшим, чем принято считать за необходимый минимум, и ему не раз приходилось в далёких странствиях, но намеренно терпеть лишения не стремился. В конце концов, когда тело не отвлекает своими потребностями, сосредоточиться куда как проще.

Эйлин вновь негромко фыркнула и перебралась к широкому проёму, присаживаясь у самого края. Миколаш не успел среагировать: она спрыгнула, и волосы белым шлейфом взметнулись наверх, прежде чем исчезнуть из поля зрения. Что ж, им всем пора спуститься и покинуть этот амбар, пока в него не решили заглянуть иные, менее приятные, нежели он сам, гости. Сам факт прибытия недружелюбно настроенных аксакарцев, и, возможно, даже индарцев, не подлежал сомнениям.

— Лучше на «ты», ни к чему условности, — отозвался Миколаш, подходя к лестнице; фонарь качался с каждым шагом, но едва-едва. — Тогда вставайте, собирайтесь. Нам стоит поспешить.

Как только с формальностями покончено, его голос зазвучал не так мягко, исчезла и насмешливость, осталась лишь серьёзность и сосредоточенность – пора переходить к делу. Это всегда его любимая часть любых взаимодействий; взгляд невольно загорелся воодушевлением, но близнецы этого уже не увидели – Миколаш спускался вниз. Там его ждала Эйлин, сидя на одном из тюков и качая меланхолично ногами: пятки то и дело стукались о спрессованное сено, выдавливая не слишком приятный звук. Светлое её лицо отражало задумчивость и некую печаль, тайну которой ещё только предстояло постичь.

Пока близнецы не видели, по счастью даже спускаться приходилось спиной ко входу, Миколаш протянул ладонь к сестре, и она приняла её, спрыгивая прямо в объятия. И сразу же отстранилась, поправляя меховой воротник и глядя на брата со сквозящей во взгляде грустью, от которой невольно становилось не по себе. Рядом с сестрой его «я» слишком часто стиралось, очертания размывались, и потому все его «не по себе» – это «не в себе. И всегда так болезненно.

Близнецы наконец оказались внизу, выглядя более чем потрёпанно и вне соломы – даже ещё хуже, чем представлялось, а потому сила их духа внушала ещё большее уважение. Разве можно посчитать разум сильным при слабости духа? Они слишком взаимосвязаны, тонкие нити причины и следствиях стягивали их друг к другу, образовывая почти единое целое. Почти, потому что не всегда сильный дух говорил о разумности её обладателя, к вящему сожалению. По всем признакам их сотрудничество обещало оказаться плодотворным.

А вот с удачей не повезло, как бы абсурдно это не звучало. В тот момент, когда Миколаш направился к огромным дверям, намереваясь их открыть, за ними послышались голоса – громкие, грубые и злые. Уставшие – вот что раньше пришло в голову. Кому бы не надоело вместо нужной работы или отдыха у тёплых печей рыскать в холодных снегах, на пронизывающем ветру в поисках неуловимых учёных, так и не настигнутых никем из них? Их усталость понятна, но избавлять от неё никто не стал бы: работа ещё не выполнена, и индарцы наверняка очень недовольны, а Миколаш помогать им не собирался. Казалось, эти люди предоставили ему убежище, пустили за свои границы и делились знаниями, что ценнее всего. Вот только вопросы лояльности такая зыбкая вещь: главное жить с выгодой для себя, не для других. Жизнь и целостность Танов – вот его выгода.

— Прячьтесь за тюки, — процедил он сквозь зубы и поморщился, едва в горле неприятно заскребло. Опять говорит слишком много. Убедившись, что Танов не видно, он распахнул одну из дверей, не без усилий: как оказалось, снег начал мести с удвоенной силой, заметая любые следы. Что ж, хотя бы это им всем на руку. К амбару приближались люди, трое человек и все мужчины: у одного погасший факел, но у второго зато лампа; все трое с ружьями за спиной. Что ж близость леса определённо означала возможность и даже необходимости охотиться.

Кажется, они не ожидали кого-либо встретить, один даже вскинул ружьё, видимо, нервничая; можно понять, в конце концов, индарцы успели избавиться от некоторых преследователей. Миколаш поднял свободную руку, показывая, что он без оружия, и негромко заговорил с пришедшими. Слава Матери за его руну, позволяющую не только свободно читать тексты, но изучать языки без особого на то труда, иначе общения ни с индарцами, ни с аксакарцами попросту не состоялось бы. Ему стоило некоторых усилий убедить людей не заходить в амбар, по большей части даже не из-за их недоверия, а из-за желания хотя бы немного погреться в тёплом местечке, относительно морозной улицы, конечно.

Вот только их предложение присоединиться застало врасплох: Миколаш не подумал, что не сможет вернуться обратно, не вызвав при этом никаких подозрений. Его уход лишь усугубит пропасть между ним и близнецами, доверие которых зарабатывать практически с нуля окажется явно непросто. С другой стороны, если их сейчас обнаружат, вся идея полностью пойдёт псу под хвост, и это куда как хуже простого недовольства и томительного, наполненного опасениями ожидания.

На лице стоящей рядом Эйлин застыло мрачное торжество, и глаза засияли весельем. Припорошённая снегом она казалась ещё призрачнее, и вместе с тем красивее. Под её насмешливым взглядом Миколаш закрыл дверь амбара за собой и направился вместе с аксакарцами, впрочем, не сопровождая их долго и, сославшись на усталость, заявил, что желает отправиться домой. И правда ведь желал, вот только не в компании одной лишь Эйлин; впрочем, возвращаться так сразу к амбару не стоило.

+2

14

«Плохи наши дела».
«Ищут беглых ученых» —  такое могло значить лишь то, что их объявили особо опасными, и смерть совершенно точно не будет быстрой и легкой. Публичные пытки —  самое простое, что можно представить.
Рукоять ножа была скользкой, а само оружие норовило выскользнуть из пальцев. Андреас, всегда аккуратный и точный, когда работал с пациентами —  живыми… или уже не совсем, —  сейчас не сумел бы  ни защитить себя и сестру, ни даже вовремя закончить все —  ударом в сердце, сначала ей, потом себе.
Страх, болезнь, слабость. Под ухмылкой этого Мартенса —  настоящее имя или нет, неважно, с его странным, причудливо-искаженным лицом и непередаваемым выражением, как будто наблюдал за кем-то еще, смотрел куда-то мимо близнецов, —  было еще хуже, словно Мартенс мог читать мысли, но даже если нет —  понимал, прекрасно понимал и осознавал свою власть. И все-таки —  надежда, последняя, вероятно.
- Мы готовы.
Спускаться было тяжелее, чем подниматься, голова кружилась от жара. Миколаш этот подвернулся просто-таки спасением, невозможным, невероятным —  однако рано радоваться, даже если он действительно хочет помочь, еще нужно выбраться, не попасться, не…
Голоса снаружи заставили дернуться —  с дурацким бесполезным ножом, но паника захлестнула всего лишь на секунду, а потом Андреас стал как будто еще спокойнее, чем в привычной жизни. Они послушались команды —  конечно, если будут обыскивать, то никакие тюки не помогут, с другой же стороны, если бы Миколаш хотел их выдать, уже поздно. Он уже помогает предателям родины, он уже сам стал преступником.  Для него тоже нет пути назад, так что точно не за наградой пришел.
Пытайся найти хорошее в плохом, верно?
Аксакарцы. Сколько их там —  трудно понять, больше двух, судя по голосам. Андреас зажал рот и нос руками, стараясь даже не дышать, чтобы снова не выдать ненароком себя и Дану. Они говорили, а потом… а потом двери захлопнулись.
Еще минута.
Две. Три. Время было таким условным.
Он ушел, да? Этот человек, который хотел им помочь… он отправился, что, за подмогой? Опасные преступники никуда не денутся из дурацкого амбара.
- Что теперь? —  голос пропал,   Андреас   говорил хриплым шепотом. —  Они не дадут нам легкой смерти, если поймают.
Но умирать —  умирать так не хотелось! Они еще не все закончили, не все сделали, они могли бы стать легендой, пусть не для своей недоброй родины, но для других земель;  там, где их оценят по достоинству!
- Он нас не выдал. Увел этих. А  потом?

+2

15

На лестнице Дана едва не скатилась вниз, уцепилась за перекладину и не упала, но мысленно все же выругала себя - не стоит расслабляться раньше времени, они не то, что еще ни в безопасности, но даже не покинули амбара. Энди выглядел неважно, и Дана подумала, что оба они те еще красавцы - встрепанные, с запавшими глазами, с застрявшими в волосах сеном.
Что не имело сейчас ровным счетом никакого значения.
Миколаш маячил у двери темным силуэтом, и Дана уже собиралась спросить его, далеко ли им идти и куда, как раздались чужие голоса.
"Я так и знала"
Первым побуждением было поднять арбалет и застрелить чужака, что привел к ним преследователей. Отвлекал и заговаривал зубы, пока остальные спешили, и можно сейчас приставить арбалет к голове Миколаша, прикрыться, как щитом, выиграть еще немного времени...
Жизнь тот спас себе коротким "прячьтесь". В нем прозвучало напряжение не хуже, чем сейчас испытывала Дана, и в этот момент она окончательно поверила - нет, он не с охотниками. У него свои цели, да, но расходящиеся с теми людьми, чьи грубые голоса звучали снаружи.
Снова пришлось нырнуть в сено (Дана уже точно знала, что до конца жизни не сможет смотреть на стога) и там пережидать, пока они уйдут. В щели задувал ветер, снаружи, должно быть, настоящая метель, но как бы не хотелось остаться здесь, в относительном тепле...
- Нужно уходить, - Дана посмотрела на брата, - они вернутся. В такую погоду вряд ли поиски продлятся долго, и они вернутся.
А им - следует идти в противоположную сторону. Метель припорошит следы, и у них будет фора - чтобы добраться... куда-нибудь. Сейчас Дана не знала, даже не пыталась предугадать или спланировать.
Но здесь оставаться нельзя.

+2

16

Снег громко скрипел под ногам, но любые звуки уносились ветром, позволяя быть незамеченным настолько, насколько возможно. Поднималась метель, она всё крепчала и злилась, завывая прямо в уши, пробираясь с упрямством в дома и жадно забирая тепло. Лампа давно выключена и подвязана к поясу – так неудобно, но лучше, чем в руках. Темнота – привычна и приятна, она друг, как и холод, но снег почти с ненавистью залеплял глаза, мешая ориентироваться. С каждым мгновением видимость становилась всё хуже и хуже.

Миколаш видел в этом хороший знак.

Несколько десятков минут он кружил недалеко от амбара, но опасался зайти и вызвать подозрения других групп. Ещё больше его волновала чужая заинтересованность: почему бы не помочь проверить амбар одинокому аксакарцу – с такого расстояния не разобрать, кто перед ними. Ещё хуже возможность наткнуться на тех троих, что ушли в неизвестном направлении, но легко могли пойти той же обратной дорогой.

Его беспокоило, что близнецы в страхе своём, оправданном и всё равно слепом, постараются выбраться наружу самостоятельно и сбежать, не зная ни направления, ни даже местной географии – едва ли у них действительно было время подготовиться. И в этой метели ему их не найти, как и всем остальным – отличный повод, чтобы бежать, чтобы скрыться где-то в лесах, но как надолго? Оставалось лишь уповать на их разум, потому что сухой, пусть и продуваемый амбар, определённо лучше инфекционных осложнений Андреса.

Эйлин сопровождала его неустанно, негромко посмеиваясь и кружась в снегу. Ветер терзал её волосы, бил крошевом снега в лицо, но она продолжала улыбаться, расставляя руки и счастливо жмурясь. Вдали от Танов её настроение вновь улучшилось, она негромко напевала себе под нос, вторя пению руны, и это почти сводило с ума. Сосредоточиться становилось всё сложнее: он словно выпадал из времени, минуты осознания сменялись темнотой бессознательности. Миколаш начал уставать и не меньше Танов желал оказаться дома, в тепле и спокойствии.

Убедившись, что людей вокруг всё меньше, он добрался до амбара, прикрывая лицо ладонью от снега. И как раз вовремя: дверь с одной стороны открылась. Стараясь не ругаться, право слово, он, в конце концов, учёный, не ему использовать столь низкосортный пласт языка, пусть иногда и возникало желание столь острое, что язык едва ли не чесался. Впрочем, стоило поостеречься как острых слов, так и резких движений – едва ли за это время Таны избавились от своей подозрительности и агрессии.

— Куда вы собрались? — громко, стремясь перекричать ветер, спросил Миколаш, и поднял руки, развернув ладони у самой головы. В список его желаний и планов на будущее не входило быть застреленным из арбалета, да ещё дрогнувшей рукой. Позволив как следует себя рассмотреть и убедиться, что перед ними не кто-то из аксакарцев, Миколаш вновь прокричал: — Поспешим.

Горло оцарапало жгучей болью – ему пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем она поутихла. Развернувшись, Миколаш быстрым шагом, пусть и утопая временами в неглубоких пока что сугробах, направился в сторону дома. Им безумно повезло: людей в деревне оказалось немало, но почти никто не обращал внимания на группу из трёх человек, все слишком спешили по своим домам, желая отогреть перемёрзшие конечности и отведать чего-то горячего со смутной надеждой, что беглецы и сами не выживут при таких морозах.

Эйлин оставила их, запрятавшись.

Его дом, выкупаемый в аренду, находился у самого края этого поселения, очень удобно примостившись. Ему повезло с ближайшими соседями, что делились своей едой за разумную плату, но при этом не пытались лезть в его дела или навязаться в друзья; впрочем, это касалось всех аксакарцев. Иногда отстранённость и непринятие чужаков приносили достаточно приятные плоды.

Сам дом не представлял из себя что-то особенное как снаружи, так и изнутри. Ему привычно жить с небольшим количеством удобств практически в полузаброшенных помещениях; впрочем, в больших городах у него бывали неплохие квартиры, обставленные самым лучшим образом и, самое главное, светлые. Низкая крыша побелела от снега, лишь немного защищая окна, на узкие подоконники которых тоже намело. Пришлось немного притоптать снег, чтобы открыть дверь, но справился он быстро; пропустив вперёд Танов, Миколаш осторожно огляделся, надеясь, что их не видели в окнах. Одно дело трое заметённых снегом человек, а другое – двое незнакомцев в доме у чужака.

Иных гостей здесь не ждали.

Заперев за собой дверь, Миколаш сам включил свет – в отличие от многих других стран, даже в глухих деревнях Аксакара не обходилось без электричества. Одно из преимуществ этой страны, пусть огонь всё равно приходилось разжигать. Скинув плащ, Миколаш именно этим и занялся – пепел ещё хранил утренний жар, и в доме не царил снедающий холод, а в сравнении с улицей и вовсе казалось тепло – ненадолго.

— Вам придётся подождать, пока разгорится огонь. Можете располагаться, — любезно предложил он Танам, и на некоторое время предпочёл забыть об их существовании.

Снаружи дом не казался большим, но внутри простора хватало – в основном из-за минимума вещей. По входу они оказались в широкой комнате, выполнявшей сразу несколько функций: в левой части это кухня с печью, что согревала весь дом; справа – небольшой кабинет со столом, заваленном бумагами и теснившимися по бокам книгами; посредине же место для еды, с отельным столом и парочкой стульев, и отдыха, включавший в себя видавший виды диван.

Из этой комнаты вело три двери: одна в спальню, где кроме кровати, тумбочки и шкафа не на что смотреть; в уборную; и в баню, примыкающую к дому стеной. И, едва растопив печь, в последнюю Миколаш и направился, ничего не объясняя и не заговаривая более.

+2

17

Бежать они не успели —  к добру или худу.
Сказать по правде, некуда было бежать: нужна карта местности, чтобы сориентироваться, а карты конкретно этой деревушки —  и как пробраться по лесу, чтобы не нарваться на охотников и местных, которые в одночасье тоже стали охотников, —  не было. В картах вообще очень мало полезного, если пытаешься спрятаться от всех и выжить.
Головная боль мешала соображать, а колючая пыль сухой травы —  дышать, и без того першило горло, и без того хотелось царапать ногтями носоглотку. Все же Андреас пытался сообразить: что им делать и как.
- Вьюга. Это хорошо, заметет следы. Идем.
Человек, назвавшийся Миколашем Мартенсем, вернулся очень кстати  —  и для него самого тоже, потому что еще спустя секунду получил-таки бы болтом в живот или куда бы Дана успела выстрелить, а ее брат, для верности, воткнул бы нож в глотку. Но он понимал, насколько запуганы и готовы драться загнанные звери —  даже если это просто крысы.
Миколаш держал руки поднятыми, демонстрируя: я вернулся. Один. Не привел других, не пытаюсь «сдать» вас кому бы то ни было.
Андреас пожал плечами, переглянувшись с Даной.
Словно говорил: мы все равно не выберемся, если сейчас его прикончим. Нас добьет мороз или люди, первое —  лучше, не так страшно, но умирать не входит в ближайшие планы, не так ли? Привычки доверять кому-то не было.
Самое время попробовать.

Они добирались долго —  сквозь вьюгу, перерастающую в настоящий буран; ветер бил в лицо. Андреас протянул сестре руку: ее  могло сбить с ног, пусть лучше держится. Снег —  это хорошо, преследователи запутаются, от следов ничего не останется, никакие псы не обнаружат. Ветер и снег —  друзья.
Этот Миколаш…
Предположим, тоже не враг. Иногда люди хотят просто что-то от тебя получить, не требуя в обмен слишком высокую цену. Знание в обмен на спасение. Андреас пытался думать об этой сделке, насколько она правдоподобна. Ничего не складывалось, ни да, ни нет.
Одно верно: собирайся Миколаш их сдать властям, более удобного случая, чем с теми людьми и представить нельзя, а он их увел, запутал следы не хуже бурана, а теперь они шли в сторону  жилья, и..
«Это ловушка?»
Нет, никто не обращал внимания, Миколаш не пытался его привлечь. Слишком сложно для ловушки.  Да и путь он все это время выбирал такой, чтобы не попасться на глаза.

Дом оказался небольшим, тесноватым, выстуженным оттого, что хозяин уходил —  похоже, не один час бродил Мартенс, прежде чем нашел то, что искал. Как будто точно знал, как будто выследил их.
Это тревожило, и все же мысль о горячем очаге, о возможности помыться и отогреться по-прежнему слишком соблазнительно затмевали собою все. Даже подозрительность.
- У тебя тут… мило, —  Андреас в очередной раз закашлялся, всю дорогу он пытался сдерживаться, чтобы не шуметь,  попытка говорить причинила боль.  —  Ты рисковал там. И продолжаешь рисковать. Передумать уже поздно.
Дом прогревался быстро. От контраста холода и жары от очага не хотелось двигаться, хотелось замереть и сидеть, наслаждаясь теплом.
- Иди вперед, —  предложил Андреас сестре, имея в виду возможность вымыться. —  Я пока сделаю себе что-нибудь от простуды.
Заодно он сможет следить за Мартенсом, если тот передумает и его неожиданное гостеприимство сменится чем-нибудь менее приятным.

+1

18

Дана чувствовала себя смертельно измотанной. Кожа, казалось, примерзла к костям, и сейчас, в тепле, оттаивала с характерным покалыванием, как будто вот-вот начнет отслаиваться.
Дом выглядел... обычным. Малообжитым. Конечно, Дана не ожидала увидеть сразу за порогом развешанных на крючьях выпотрошенных тел, или чего-то столь такого же... экзотичного, владелец дома как-то навевал на подобные мысли.
Просторная кухня-гостиная и, кажется, кабинет, спальня... И никакого сена.
Довольно даже удобный дом для жаждущего уединения ученого, все необходимое и даже немного больше. Вот, к примеру, можно не опасаться, что постель пропитается чадом от очага или запахами пищи.
- Не глупи, Энди, - устало заявила Дана, опускаясь на крепко сколоченный стул рядом с очагом. - Мыться пойдем все вместе. - она пожала плечами, мол, что слышал, - если нас собираются убить или нейтрализовать любым другим способом, в своем нынешнем состоянии ты вряд ли помешаешь. А если нет - не стоит тратить понапрасну тепло и воду. Я даже не против оргии втроем, - неменяющееся выражение лица Даны заставило бы усомниться любого другого, шутит она или нет, - если бы у кого-то из нас были на это силы...
Миколаш возился в закутке, очень напоминающем баню, Андреас сначала копался в рюкзаке, бормоча, что предпочел бы оргии хороший ужин, затем, выудив все необходимое, принялся смешивать микстуру от простуды - весьма эффективная настойка плюс небольшое количество спирта. Дана какое-то время наблюдала за братом, затем поднялась, чтобы поставить на огонь чайник. Едва отошедшие в тепле пальцы все еще с трудом гнулись, похоже, она и в крючок арбалета сейчас не смогла бы их просунуть... И вообще, вздумай кто-то сейчас их ловить - взяли бы тепленькими. Не то, что бежать и отбиваться, сейчас и шевелиться не хотелось.
Дана некуртуазно шмыгнула носом и принялась стаскивать заскорузлую на морозе и отшедшую в тепле одежду, от которой при близости огня пошел пар.
- Еще пять минут и я усну прямо здесь, стоя, - заметила она через плечо. - Миколаш... - Дана чуть повысила голос, - так где, говоришь, можно "располагаться"?

Отредактировано Дана Тан (2019-10-01 09:15:53)

+2

19

С баней Миколаш провозился недолго, привыкнув заранее заготавливать как дрова, так и воду, чтобы содержать своё тело в чистоте в любой момент времени. К сожалению, анатомические изыски на аксакарцах ему не удалось провести, а потому в зимнее время и пачкаться часто не приходилось, но привычка брала своё.

Вопрос Даны его настиг в момент глухого стука – дверь закрылась за спиной.

— Вы можете расположиться в спальне, — небрежно кивнув в сторону одной из дверей, Миколаш направился к той части своего временно пристанища, что называл кухней. Отдавать кровать совершенно не жалко – любые удобства эфемерны по своей сути и значили слишком немногое, более того – в роскоши забываешь испытывать как своё тело, так и свой разум, и то, что должно было быть острым расплывалось в праздности. — Если места для двоих не хватит, я постелю на полу.

За свои вещи Миколаш особо не переживал: в спальне кроме одежды и обнаружить нечего, а те бумаги и дневники, что свободно валялись на его столе, хоть и представляли из себя ценность, но только учёную – ничего запретного для этих земель в них не наблюдалось. Стоит заметить, что для аксакарцев немногие исследования могут показаться неправильным и меньшее количество – неэтичными, но даже так существовали некоторые запреты, касающиеся их собственных разработок. Проще говоря, всё, что требовалось от гостей негостеприимных земель – не лезть в чужие дела и заниматься собственными.

Миколаш, конечно, лез – аккуратно, незаметно, со всей осторожностью, а потому не удивительно, что не преуспел. Впрочем, индарцы ценнее аксакарцев в разы, и кажущееся бесперспективным, а потому унылым, пребывание в республике понемногу начинало окупаться. К сожалению, люди таковы, что, будучи в плохом расположении духа или состоянии здоровья, они не способны сосредоточиться на вещах менее материальных, а оттого более важных. Поэтому индарцев предстояло вначале отмыть (баню он подготовил), накормить (и самому не помешало бы поесть) и позволить им отдохнуть (несколько часов можно потерпеть). По счастью, они оказались даже самостоятельными и быстро начали самолечение – одной проблемой меньше. Возможно, даже сами ужин смогли бы приготовить, но это он проверит в другой раз.

Под массивной дверцей люка, что располагался на полу у одного из столов, в прохладе хранилась пища: некоторые консервы, молочные продукты и, конечно, мясо. Крупный кусок зайчатины появился здесь ранним утром, задержавшись ненадолго; подмёрзшее мясо холодило пальцы, уже привыкшие к теплу, расходящемуся от печи. Пытаясь вспомнить, когда в последний раз ему приходилось принимать пищу за сегодняшний день, Миколаш немного смешался, так и замерев с куском мяса в руках: казалось, завтрак он не пропускал, но никакие продукты на память не шли, как и сам процесс. Зияющая пустота. Ничего.

Когда сбоку раздался негромкий смех, Миколаш не обернулся, но пришёл в себя. Не нужно смотреть, чтобы знать – Эйлин вернулась. И это её рук дело. Его разум, его память – самое драгоценное из имеющегося, но даже это – нематериальное – так легко отнять. Иногда Эйлин душила его – намеренно, с какой-то внутренней злобой, что не спутать с любовью при всём желании. Она всегда смотрела не так, как Дана и Андреас друг на друга – на самом деле, Миколаш не особо понимал их взгляды. Возможно, это любовь? Не та, что у него к сестре, но похожая?

Это не его дело.

И потому Миколаш занялся своим, пока Таны отмывались от долгой дороги и тревог прошедшего дня. Готовить он умел, жизнь в постоянных разъездах где-то в самых закоулках этого мира приучила к тому, что заботиться о пропитании всегда придётся самому. По счастью, ему не приходилось обременять себя ни охотой, ни рыбалкой, иначе есть пришлось бы собственный желудок. Интересно, почему от голода он начинал урчать? Можно ли это как-то проверить, если, например, вскрыть некормленого человека живьём, понаблюдав за действиями желудка? Правда, крови будет слишком много, это затруднит наблюдения…

За любопытными мыслями время летело гораздо быстрее. Не понимая ничего в разного рода кулинарных изысках, Миколаш попросту потушил нарезанное мясо с картофелем, добавив к концу консервированных овощей. К тому времени Таны уже успели как следует отмыться, но Миколаш почти не обращал на них внимания, лишь иногда поглядывал искоса и молча качал головой при попытке заговорить. Что-либо обсуждать сейчас, пока мозг и тело заняты совершенно иными делами, он желанием не располагал, да и что эти двое ему скажут? Окатят ворохом вопросов? Вновь повторят о соучастии? Можно подумать, это его хоть немного волновало. И любые разговоры могли потерпеть до ужина.

Эйлин не сводила с него взгляда – молчаливого, испытывающего, капризного в своём недовольстве. Она молчала и не путалась под ногами, усевшись на край стола и иногда слабо болтала ногами, пытаясь скрыть раздражение. Таны не видели её, не чувствовали, не слышали – и Миколаш не спешил приглашать их в свой мир. На самом деле и не собирался, ему гораздо интереснее их мир, учёный и технологичный.

Небольшой стол от такого количества людей оказался заставлен: тарелками с ложками, наполненными протушенным мясом и овощами, хлебом и деревянными кружками, наполненными какао. Интересный напиток, встречающийся в разных концах мира, в основном южных, согревающий, но вместе с тем сложный для частого употребления: приходилось постоянно снимать жирную плёнку сверху, и ощущался он каким-то тяжёлым. Впрочем, после долгого вечера и затяжной ночи на морозе для крепкого сна – подойдёт.

Усаживаясь за стол, Миколаш молча посмотрел вначале на Дану, а после на Андреса, и принялся за свой ужин. Его разбирало любопытством, но приходилось напоминать себе – ещё рано, ещё не время. Им всё равно некуда деваться, выйди на улицу – схватят. И это успокаивало.

+2

20

Смесь трав и немного чистого спирта —  хорошее сочетание, если соединить в правильной пропорции. Пары глотков достаточно, чтобы простуда если не испарилась без следа, то почти перестала ощущаться.
Андреас выпил лекарство, оглянулся на Дану: та  только что не засыпала на ходу, но можно ли расслабляться? Арбалет и нож все еще способны защитить… но это место —  маленький деревянный домик с минимумом необходимого, аскетичный и простой, одновременно уютный, казался воплощением безопасности.
- Выпей тоже, —  он оставил сестре настойку. —  На всякий случай. Ты замерзла, можешь тоже простудиться.
Их прежняя жизнь, на которую Андреас так часто жаловался: мало свободы, мало возможностей, плюс всевозможные требования —  хотя некоторые из них оказались полезными, например, умение сражаться, —  казалась далекой, как полузабытый сон. Будто всегда бежали, всегда прятались, а лучше этого домика и убежище, предложенного Миколашем, ничего и быть не может.
Тот, такой милый и заботливый, ну надо же —  предоставил еще и баню.  Горячая вода и пар не только смывали грязь, еще и помогали бороться все с той же злосчастной болезнью. 
- Как ты думаешь, что будет дальше? —  вопрос был риторическим. Андреас с неохотой втискивался после мытья в далекую от свежести одежду. Что поделать, другой у них не было.
Миколаш же продолжал быть воплощением доброты и гостеприимства, и если оставались какие-то сомнения, то вид свежей еды  заставил забыть их.  Тут где-то было место для философствования, что  «купить» или «продать» человека не так уж сложно, всего-то теплый очаг, баня и мясо с овощами, а еще обещание теплой постели.
- Мы, —  Андреас снова оглянулся на Дану, прежде, чем сесть на стол. —  Хотим сказать спасибо. Ты рискуешь жизнью, не каждый решился бы на подобное… я бы   сказал, что не каждый пустил бы чужих в свой дом, поделился своей пищей, даже  если бы не было угрозы собственной безопасности.
Близнецов некоторые считали не то, чтобы эгоистичными: замкнутыми друг на друге, словно весь остальной мир выступал каким-то не очень удачным дополнением или декорацией к ним самим. И все же Андреас сейчас испытывал вполне явную симпатию к незнакомцу.
И благодарность.
И —  да, приходилось признать, —  они были ему обязаны.
Он осторожно пригубил напиток: сладкий с легкой горчинкой. Много молока. Горячий. Сделал большой глоток, стараясь не сразу набрасываться на еду —  но придерживаться правил приличия было непросто, да и, наверное, не имело смысла. У них оставались деньги, потом расплатятся… впрочем, нет, Миколаш говорил, что хочет иной «оплаты».
«А ведь мы в его власти».
Нет, не стоило бояться, что Миколаш выдаст: уже поздно. Но отпустит ли? Пожалуй, решил Андреас, об этом стоит побеспокоиться потом. Сейчас у него все еще не было сил на выстраивание теорий «а если» и «а что делать, в случае…», хотя головная боль и немного унялась, а легкие больше не выворачивало наизнанку кашлем.

+2


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 18, месяц ветров, 1807 — leave nothing left behind