ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 3, месяц ветров, 1798 год — руки красны от узлов


3, месяц ветров, 1798 год — руки красны от узлов

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://s8.uploads.ru/4gImM.png
Шимус 23 & Виктор 34
Южный о. Соутс, район Медной реки, мангры
[     xvi-й день на чужой-знакомой земле     ]

мангровые заросли производят впечатление переувлажнённых скверно пахнущих болот, характерными чертами которых являются грязь, метан, причудливость деревьев, изобилие москитов и, в меньшей степени, змей. тем не менее они представляют интерес для исследователей как одни из важнейших и богатейших экосистем.

В планах было многое, но вот этого там точно не было.

+2

2

[indent]Виктора Гроссерберга называют “терьером”. За глаза, негласно, зачастую шепотом. Он знает, он слышит, чувствует все эти взгляды своей горделиво прямой спиной. Временами, из любопытства и от скуки Виктор приходит на разбитый за столичными стенами птичий рынок и подолгу стоит около скромного вольера, задумчиво наблюдая за смышленными, низкорослыми псами, что пёстрым, меховым комком из лап, ушей и хвостов толкутся на пятачке отведенной им земли, повизгивая и заливисто лая на прохожих.

[indent]Виктору нравятся собаки, – ему нравятся животные в принципе – но всякий раз рассматривая этих маленьких, безоговорочно верных охотников, он понимает, что у него с ними нет ничего общего. Под его кожей, меж его костей, в голове его живет нечто куда более затейливое и недоброе; что-то, что в своей беспринципной омерзительности, должно быть, было порождено душным кошмаром какого-нибудь умалишенного. Оно жило внутри его, оно было злое, оно было упрямое, оно было вечно голодное и оно не имело никакой формы.

[indent]Виктора Гроссерберга глупо называют “терьером”, оскорбляя тем самым весь собачий род, ведь собака, в сути своей, даже знать не может этой жгучей, едкой ненависти, что последние пару лет одолевала его, стихая неохотливо и ненадолго, и даже в моменты отрешенного покоя всегда стоя где-то за его плечом.

[indent]Виктор Гроссерберг, на самом деле, был кошмаром, который вот уже как несколько лет к ряду снился одному наивному, упрямому мальчику.

[indent]Мальчика звали Шимус. Шимус Отреченный. Шимус Знающий. Шимус Берриган. Б е р р и г а н. Виктора воротило всякий раз, когда он вспоминал о его фамилии, которую наивному мальчику не удалось спрятать ни среди бумаг, ни среди стыдливо оставленных на краю чужого стола незабудок. Виктор Гроссерберг – это кошмар наяву, мрачный и всесущий, и он не побрезговал попортить немало крови, чтобы понять с кем имеет дело. Виктору требовалось понимать, кто столь страстно и упрямо лезет ему под руку. Он хотел понимать, что на самом деле нужно этому мальчику, ибо он видал уже достаточно волков ряженых в овец.

[indent]Когда в руки Виктора, наконец, попали заметки из картотеки и заказанная у Шептунов информация, он только и мог, что скалиться, сминая пальцами окурок за окурком, и жадно вчитываясь в мелкие строки ручного и машинного текстов. Ласковый мальчик с незабудками на пробу оказался шебутной птичкой, решившей сменить клетку золотую бумажной. Мальчик оказался красивой, выхоленной пташкой, породистой и голубокровой, которую так просто не выпотрошить и не набить соломой, чтобы поставить на трофейную полку. “Отрекшийся наследник”, надо же, как интересно.

[indent]Виктор не был консерватором, но и закоренелым новатором он тоже не был, предпочитая в большинстве придерживаться течений актуальных, систематизированных и традиционных, среди которых наличествовали неписанные, но понятные истины о том, что всякому желательно заниматься тем, что было ему отведено изначально и не лезть туда, куда его не приглашали. Потенциальному наследнику, как понятно, стоило бы думать о своей семье и вероятной власти, а не разносить травяной ссор по чужим кабинетам и столам.

[indent]Виктор, если честно, ненавидел Шимуса Отреченного. Шимуса Знающего. Шимуса Берригана. И это было той паскудной, долгоиграющей ненавистью, выплескивание которой лишь множило яд концентрирующийся где-то под сердцем. Виктор, как судачили другие, взъелся на него, откровенно забавляясь тем, как окружающие его жалеют, и раздражаясь тем, что он упрямо продолжал стоять на своем, всякий раз отмываясь от грязи и яда, и продолжая унижаться, будто все это было для него действительно важно. Вот уж кого и следовало прозвать псом, хотя скорее так, бестолковым щенком.

[indent]На самом деле, конечно, это было не только из-за фамилии (да и вообще не из-за нее).

[indent]Этот глупый птенчик был не единственным условно высокородным в Коллегии, были и другие, о ком Виктор догадывался и о ком знал наверняка, знакомый с ними, и те ученые его совсем не раздражали. Так что в итоге, выходило так, что его просто раздражал Шимус, алогично досаждая ему одним только фактом своего существования, и всем своим туповато-наивным видом выводя настолько, что Виктор иной раз крамольно думал о том, как хорошо бы было приложить его хорошенькой головкой об острый угол стола, а потом натолкать ему в глотку корешков-травок и спровадить в крематорий, чтобы его там запекли, как новогоднего гуся.

[indent]В конце концов, у Шимуса и новогоднего гуся, какова ирония, действительно было кое-что общее – он всем нравился. Но еще сильнее Шимус нравился только Валентайну – отцу Виктора, – настолько, что Виктора в какой-то момент начало откровенно подташнивать от разговоров о шимусовых успехах и заслугах, и позже он решил вовсе больше не появляться на воскресных семейных ужинах, чтобы не портить аппетит ни себе, ни родителям. Папа искренне его не понимал, и это только подливало масла в тот черный огонь, что медленно пожирал Виктора изнутри.

[indent]Но, временами, позволяя себе задуматься обо все этом, параллельно кроша в руках очередной найденный на столе стебелек, Виктору даже самую малость становилось совестливо. Шимус ведь, в самом деле, ни в чем не был виноват. Он просто был талантлив, а Валентайн просто всегда умел находить такие вот жемчужины. Отец не стал бы тратить столько времени на какого-нибудь беспросветного, не имеющего потенциала лодыря, и Шимус, конечно, не смог бы обмануть его. Виктор хорошо знал своего отца и догадывался, что Валентайн ищет в некоторых из своих студентов нечто такое, чего не купить ни за какие деньги, и не получить в наследство из чистоты крови.

[indent]Временами, Виктору нравилось предполагать, что отец ищет в своих учениках его самого, ищет хотя бы тень своего сына, который слишком рано стал самостоятельным и отстраненным. Но это лишь пустые предположения, а спрашивать напрямую он не хотел.

[indent]В итоге, правда, спустя время, найденные на столе стебельки оказывались искрошеными в труху, обращаясь в раздражающий мусор, совесть засыпала усмиренной, а мысли так и оставались всего лишь мыслями, и цикл леденящей ненависти неизменно выходил на новый виток. Возможно, даже, что Виктор недолюбливал его несколько принципиально, из жестокого желания поглядеть на то, насколько еще хватит самообладания мальчишки и как долго еще он сможет терпеть все его насмешки, крамолу и изящно подаваемые ехидные унижения. На пробу светлоокий мальчик с робкой улыбкой оказался омерзительно терпеливым и упрямым, и все с него стекало, как с гуся вода.

[indent]Всё это – ненависть, препирательства, спицы в колесах, демонстративно бросаемые в лицо сухоцветы и едкие обращения – возможно, могло бы продолжаться бесконечно долго, если бы в какой-то момент Виктору не передали письмо за авторством матушки Агнесс, в коем она сообщала ему о дурном самочувствии отца, прося прийти и выслушать что-то, что он желал поведать ему. Виктор догадывался, но отказаться и увернуться от этого не смог, да и не собирался вовсе. Он не был прекрасным человеком и не был приятным коллегой, но он был неплохим, в общем-то, сыном.

[indent]Даже лежа болезным в постели Валентайн так и не смог оставить своей работы, а стоило Виктору переступить порог родительской спальни, как выяснилось еще и то, что оставлять разговоров о мальчике с незабудками по имени Шимус он тоже не собирался. На этот раз Виктор сел рядом, мысленно попросив силы небесные вложить в него чуть больше терпения чем обычно. На этот раз Валентайн аккуратно и мягко взял его ладонь своей, сухой и теплой, и какое-то время долго думал, рассматривая его лицо и подбирая слова, чтобы потом аккуратно и убедительно вступить, не настаивая, как обычно, а в большей степени объясняя.

[indent]Я не знаю, что гложет тебя, мой мальчик, и я не буду просить тебя об откровенности, но я хочу напомнить тебе, что несмотря на мой почтенный возраст, я все еще достаточно остер умом, чтобы отличить ложь от правды. Ты мой единственный сын, Виктор, и только ты им и останешься, именно поэтому я всегда просил и прошу до сих пор присматривать за этим юношей. У тебя мои глаза, мой мальчик, но ум твой лучше моего, и потому я уверен, что если ты потрудишься приручить свой гнев и присмотришься ясным взором, то увидишь то, что вижу я.
[indent]Сейчас Шимус – это только-только оперившийся птенец, которому нужен кто-то сведущий. Кто-то, кто поможет ему расправить крылья, поддержит на первых рубежах и защитит от падальщиков, которых хватало во все времена. Поддержи его, Виктор, пока он не окрепнет, чтобы привыкнуть и понять наш мир. Я не прошу тебя стать ему другом, и не прошу тебя делиться с ним своими знаниями, которые ты ревностно бережешь даже от меня. Я прошу тебя дать ему шанс, чтобы он смог присмотреться и понять, что ему делать дальше.
[indent]И да, вот еще что. Ты несомненно умен, мой мальчик, и вместе с тем, к сожалению, безмозгло горд, но послушай – невозможно справиться со всем в одиночку, я-то уж это знаю наверняка. И ведь позже может статься так, что этот мальчик, которого ты столь отчаянно стремишься отогнать от себя, в итоге станет сначала лучшим твоим помощником, а потом единственным равным с кем ты захочешь поделиться знаниями. Я знаю и вижу, что ты злишься, Виктор, но все же помни, что пути богов неисповедимы, так что не лишай себя верного соратника из одного только упрямства.


[indent]Виктор, конечно же, не смирился и менее упрямым не стал, но слепая его ненависть пошла кругами, надорвавшись ячеистой пленкой, и там, в промежутках между черным и злым, забрезжило нечто золотисто-зеленоватое, сделавшееся интересом и чем-то похожим на азарт. У него уже были мысли на этот счет, и на этот раз он решил не перечить отцовской воле. Спустя неделю его ожидал отъезд на Соутс, где ему требовалось дособрать необходимые частицы и точности, чтобы завершить, наконец, свой многолетний писчий труд. Индивидуальная экспедиция без помощников, советчиков и сочувствующих, в дебри не смертельные (как казалось), но истинно опасные.

[indent]Он дал мальчику по имени Шимус его заветный шанс – первый и единственный.

[indent]И теперь, рассматривая чужую, узкую спину, Виктор неохотливо, но признавал, что держится птенчик стоически. Он сумел собраться за два дня, терпеливо пережил морскую качку и даже смог найти общий язык с норовистым мулом, который до того, еще в порту, успел пару раз скинуть его в пыль. Шимус был увлечен. Шимус был внимателен. Шимус не уставал демонстрировать свой всесторонний, пытливый интерес, и Виктору одновременно самую малость льстило и самую малость пугало, как иной раз он носится вокруг него, полный своим нездоровым энтузиазмом.

[indent]До нужного места оставалась пара часов пути, но стемнело раньше и проводник объявил привал, сославшись на то, что по такой темноте даже с факелами они никуда не доберутся, только вымотаются, заплутают и станут легкой добычей для местного зверья. Решено было разбить лагерь до рассвета, чем в итоге и занялись: проводник остался корпеть над картами, наемники занялись вымотанной дорогой скотиной, а Виктор в сопровождении Шимуса направился к обозначенному проводником роднику за водой.

[indent]В итоге Виктору пришлось признать, что дебильная увлеченность Шимуса цветочками, немного-немало, но спасла им жизни.

[indent]В манграх Соутса, о чем говорить обычно не принято, водилось кое-что похуже дикого зверья. В манграх водились люди, называющие себя варэмаамами, почитающие Эмаа – ягуароголовое, местное божество хаоса, злобы, бесчестной войны и жестокости, которое по поверьям лакомилось страхом, ненавистью, злобой слуг своих и кровью подло убитых.

[indent]Виктор знал этот звук. Звук бойни, звук боли, звук смерти. Он и сам не понял, как успел перехватить вдруг замершего на месте вкопанным Шимуса, и с настойчивой грубостью оттащить его в сторону, вместе с собой зажимая, как можно глубже меж камней. Несомненно, он хотел испытать мальчишку на прочность, но не настолько же вероломно. И теперь, видимо, ему все-таки придется отвечать за свои сиюминутные порывы, ибо по собственной же воле (пускай и не до конца осознанно) он взял ответственность за чужую жизнь на себя. Он не должен подвести отца.

[indent]Он держит Шимуса. Крепко, как умеет и помнит.

[indent]Когда-то вместе с отцом он гостил на ферме дядюшки Майло, немолодого, но по-юному бойкого мужчины, променявшего столичную жизнь на пару акров земли, где он возделывал землю и растил скотину. Земля и скот – это то, что кормило дядюшку Майло; то, что он искренне любил и лелеял. Потому, когда взявшийся за нож дядюшка Майло доверил ему держать искалеченного ягненка, Виктор подошел к этому со всей возможной для тех его годов ответственностью. Это было важно.

[indent]“не удержишь, Витти, и ему будет очень больно”.

[indent]Он держит дрожащего, дезориентированного Шимуса, как того самого ягненка, в тревоге позабыв о собственной ненависти и нетерпении. Он сминает его в своих ладонях, прижимает к своей груди, а себя вжимает накрепко в мшистые камни, обтянутой в тонкую перчатку ладонью зажимая сначала чужую шею, заставив проглотить неуместный крик, а потом и чужой рот, надавливая так крепко, что Шимусу (несчастному, бестолково дергающемуся Шимусу) наверняка делается больно. Больно, но не больнее, чем если бы по его горлу скользнула ржавая змея кривого лезвия.

[indent]Этот ягненок здоров и еще послужит.
[indent]Он должен выжить.
[indent]Они оба должны.

[indent]Где-то впереди, в ночной, непроглядной темени, печально и заунывно взвыл мул, спустя мгновение захлебнувшийся своим мычанием и хлестнувшей с крепкой шеи кровью. Там же, в заалевшей траве, лежат тела проводника и трех бойцов, успевших, наверное, забрать несколько жизней в обмен на свои. В местах столь одичалых и неприветливых чужаков не любят, особенно если чужаки эти стремятся пытливым умом прильнуть к тому, что им не принадлежит и, что никак к ним не относится.

[indent]Он знал на что шел. Знал ли Шимус? Вряд ли.

[indent]Его самого держит на месте боязливым оцепенением и загривок обдает чем-то мертвенно леденящим при одной только мысли о том, что кто-то из этих не самом деле прекрасно их видит, жадно всматриваясь в изуродованные страхом и ошеломлением лица. Он же не видит ничего, одни лишь вытянутые, мечущиеся в отсвете стухшего костерка тени, с которыми ни примириться, ни договориться. Им нужно бежать, уходить, прятаться. Забиться в самую глубокую щель, в густую листву, в липкую грязь, а потом затаиться, будто их и не было тут вовсе.

[indent]— Побежишь – ноги переломаю. Слышишь?

[indent]Доверительно выдыхает Виктор в чужое ухо и медленно расслабляет руки, отпуская. Нельзя им сейчас бежать, хоть и хочется. Пока падальщики пируют, потроша тела и поклажу, у них есть время уйти достаточно далеко вглубь, чтобы, если не избавиться, то хотя бы на какое-то время отвадить от себя эту злую и цепкую опасность.

[indent]Виктор подталкивает Шимуса (глупый-глупый ягненочек) в спину и идет за ним следом, медленно перебирая ногами и заставляя себя не вертеть головой по сторонам. Они идут по колено в ледяной, соленой воде, всматриваясь в темноту до боли, и петляют меж коряг “воздушных” корней, паскудно разросшихся во все стороны. Виктор то и дело едва придерживает и раздраженно одергивает Шимуса, когда тот неосознанно начинает суетиться, ускорять шаг и путаться, спотыкаясь – сказывается неопытность. Вода ледяная и кожа на голенях зудит не то от соли, не то от холода, не то от приставших к ней пиявок. Он старается не думать об этом.

[indent]Время – мера условная и сейчас едва ли важная, – протекает незаметно и кажется, что бесконечно медленно. Неизвестность изматывает сильнее страха. Виктору холодно и тело предательски деревенеет, а зубы поскрипывают, крепко сжатые, чтобы не было слышно стука, и он смотрит на далекое и ясное, пробивающееся сквозь листву небо, мельком жалея о том, что так и не научился звездному ориентированию. Впрочем, в этом краю, иди ты по звездам, по вехам или еще как, все равно придешь в край чужой и неприветливо подозрительный.

[indent]— Постой-ка.

[indent]Виктор прихватывает Шимуса за шиворот и дергает к себе, а сам смотрит куда-то в сторону, на темный, монолитный силуэт, который прямотой углов слишком сильно выбивается извне, откровенно чуждый этим местам своим явно рукотворным происхождением. Чей-то дом, хотя скорее просто халупа. Да и, как оказывается, даже не чья-то – покинутая, забытая, обросшая мхами и торчащая тут боги весть сколько лет, словно только их она и ждала все эти года. Но главное, что халупа эта настоящая, а не навеянная дурным мороком; и почва под ней на несколько метров во все стороны удивительно крепкая, сухая и плотная.

[indent]Дар божий по меркам их бедственного положения.

[indent]Само собой, спасибо большое, но к дарам божьим Виктор всегда относился со здоровым, прохладным скепсисом, и обождав, внутрь впотьмах ломиться все-таки не стал, задумавшись о том, что дом этот мог статься приютом не только им, но зверям и змеям в том числе. И вместо того, чтобы налегать на едва приоткрытую дверь, Виктор молчаливо и без объяснений влез на пристройку рядом, поднимая голову и всматриваясь в лениво светлеющее небо.

[indent]— Ждать, — сухо роняет он и укладывается на настеленные наискось, едва прогнувшиеся под их весом доски, прикрывая глаза.

[indent]Будет день – будет свет, а там они и разберутся, что к чему.

Отредактировано Виктор Гроссерберг (2019-10-27 20:29:51)

+1

3

[indent]Он, Шимус, идя по колено в ледяной воде, чувствуя зуд в многочисленных ранках от укусов пиявок, дрожа от темного первобытного чувства, стучащий зубами от холода и жара одновременно — слышит гул. Монотонный выдох, мощный стон. Цельный звук, гибкий, изменяющийся и пластичный, словно медная проволока — проволока эта лезет под кожу, цепляет за вены, ковыряет сердце. Она врезается в его мозг и брызжет кровью из носа. Он, Шимус, сжимает руну в ладонях, греет теплом ее, которого нет, которое отобрали, которое высосали без остатка, оставив после себя только холод и только пустоту. Он, Шимус, дышит на нее, шепчет в нее, говорит с ней и поет ей. Она отвечает ему в ответ — монотонный выдох, мощный стон. Она вскрывает ему нутро.

[indent]Он, Шимус, прячет ее от чужих глаз, держит на тяжелой цепочке рядом с сердцем — холодным и черствеющим, но совсем еще молодым. Она сосет его мысли и пьет его слезы. Она дарует ему надежду и сама же становится ее гробницей. Он, Шимус, держит ее в руках и пытается согреть, сам не подозревая того, что согревать здесь нужно только его. Он, Шимус, еще юн, и ему не следует умирать. Он, Шимус, еще юн, и он может умереть. Руна шепчет ему «С̷̢҉Т̴̴͡О̸̵͞҉͘П̸̴̨̀» грубым, мужским голосом, и он, Шимус, останавливается, пряча ее за воротник промокшей рубашки.

[indent]Он, Шимус, поднимает голову. Шимус Отрекшийся. Шимус Неблагодарный. Шимус Берриган. Грубый, мужской голос на деле — это не руна, но человек. Человека звали Виктор. Виктор-терьер. Виктор-мудак. Виктор Гроссерберг. Он разговаривает с Шимусом, как собака; он разговаривает с Шимусом, как с собакой — рваным лаем, тихим воем, короткими приказами, четкими командами. Виктор-терьер-мудак-Гроссерберг во всех смыслах не был приятным и не был хорошим. Он был омерзителен и был отвратителен. Он отталкивал, он раздражал. Он заставлял думать о себе, как о том, кто заслуживает принудительной кремации заживо. Воспоминания в голове Шимуса оживали, становились четкими и ясными. Некоторые детали в них он менял местами для своего удобства. Что-то выбрасывал за ненадобностью. Что-то добавлял для полноты эффекта и ощущений.

[indent]Честно: Шимус ненавидел Виктора Гроссерберга.

[indent]Шимус видел родной Морион, и его красные стены. Видел каменный пол родного гнезда и золотые прутья своих клеток. Видел Виктора на холодном полу, выстеленном синим ковром: Шимус восседал на нем, как на троне, которого лишился. Шимус восседал на нем, вонзая в его ясный, зеленый глаз стальные ножницы. Серебряные ножницы. Золотые ножницы. На мертвое лицо мертвого Виктора капала соленая вода — слезы, что смешивались с голубой кровью из его голубых вен. С синей кровью из его синих вен.

[indent]Это было поистине сильное воспоминание-обманка. Яркая картинка-ложь из глубин затуманенного разума. Приятный кошмарный сон, в котором Шимус рыдал — непонятно от чего. Шимус смотрел и разглядывал его денно и нощно — каждый раз, когда проваливался в тихий, краткосрочный сон. Шимус грезил убийством и грезил своей ненавистью. Шимус боялся себя самого. Шимус смотрел Виктору в рот, когда тот говорил; подавался ближе, когда Виктор понижал голос до шепота; облизывал губы, когда Виктор хмурил темные брови в задумчивости. Когда Виктор кричал и злился — Шимус улыбался ему в ответ, и обрубки его мизинцев зудели так сильно, что он порывался сгрызть их.

[indent]Наивный, упрямый мальчик по имени Шимус. Шимус Отрекшийся. Шимус Неблагодарный. Шимус Берриган. Одержимый человеком по имени Виктор. Виктор-терьер. Виктор-мудак. Виктор Гроссерберг. Когда-то десятилетний Шимус, когда-то еще не потерявший старшего брата Шимус — он мечтал стать таким, как Вестер. Тем, кем будут вечно восхищаться, тем, кого будут вечно любить. Он действительно хотел быть таким, но еще больше он хотел того, чтобы Вестер заметил его. Чтобы он признал его. Чтобы он полюбил его. Шимус сейчас — это дурак двадцати трех лет, возжелавший стать таким, как Виктор. Тем, кого вечно уважают, тем, кого вечно слушают. И еще больше он желает, чтобы Виктор тоже заметил его. Чтобы тоже признал его. Чтобы тоже…

[indent]Честно: Шимус был болен.
[indent]Честно: Шимус был одержим.

[indent]Он получал удар за ударом, отказ за отказом, оскорбление за оскорблением, боль за болью, ненависть за ненавистью. Шимус был поражен. Он смотрел в чужой рот, он смотрел в чужой след, он смотрел в чужое лицо. Шимус не замечал жалости, на которую сам же себя и обрек своим упорством. Шимус не замечал возмущения, которое витало вокруг Виктора и его действий. Шимус замечал только чужую отрешенность, чужое игнорирование, чужую ненависть. Упрямство. Гордость. Гордость. Много гордости было в Викторе Гроссерберге, и она душила его, как агрессивная и жадная проститутка. Проститутка-гордость не давала ему сделать и вдоха. Мальчик Шимус не давал ему сделать и шага. Они оба — гордость и Шимус — не оставляли Виктора в покое, донимая его своим обществом. Душным, избыточным, неприятным обществом.

[indent]Виктор был единственным, чего он не смог получить. И чего получить не удавалось до сих пор, сколько бы усилий он ни прикладывал. Шимус чувствует запахи, исходящие от его одежды; дрожь, исходящую от его тела; тепло, исходящее от его дыхания. Шимус ощущает его холодную ладонь на своем рту. Шимус цепляется за руку Виктора своими пальцами, затянутыми в кожу перчаток, и давит ладонь плотнее к себе, чтобы из горла его не выходило и хрипа. Он дрожал. Он боялся. Он слышал звуки бойни: звуки разрываемой зубами плоти, трещащих под лезвием тесаков костей, испущенных в последний раз вскриков, поднявшейся в небо стаи крупных трупоедов. Шимус дрожал, до боли в собственных мышцах вжимая в свое лицо чужую ладонь. О, как же сильно он не хотел умирать.

[indent]Честно: Шимус не хотел, чтобы Виктор умирал — тоже.

[indent]И он, отупевший от страха и потрясенный от пережитого, был сосредоточен только на чужом тепле. На чужой руке. На чужом голосе. Голос — маяк, будто певчая кость в его теле. Виктор Гроссерберг — это проводник сквозь темнеющие дебри первозданной тьмы. Тот, кому это злобное, густое, тягучее Нечто подвластно, будто верная дворняга. Шимус не делает того, чего не говорит делать Виктор. Он, наплевав на статус секретности и сохранность своей головы, стаскивает перчатки с рук, трясущимися пальцами тянет за цепочку на шее. Руна ложится в ладони. Он, Шимус, идя по колено в ледяной воде, чувствуя зуд во многочисленных ранках от укусов пиявок, дрожа от темного первобытного чувства, стучащий зубами от холода и жара одновременно — слышит гул. Монотонный выдох, мощный стон. Цельный звук, гибкий, изменяющийся и пластичный, словно медная проволока — проволока эта лезет под кожу, цепляет за вены, ковыряет сердце. Она врезается в его мозг и брызжет кровью из носа. Он, Шимус, сжимает руну в ладонях, греет теплом ее, которого нет, которое отобрали, которое высосали без остатка, оставив после себя только холод и только пустоту. Он, Шимус, дышит на нее, шепчет в нее, говорит с ней и поет ей. Она отвечает ему в ответ — монотонный выдох, мощный стон. Она вскрывает ему нутро.

[indent]Когда Шимус срывается на быстрый шаг, Виктор останавливает его. Когда Шимус падает в холодную воду, полную прожорливых, кровососущих пиявок, Виктор поднимает его на ноги. Шимус просит: «Помоги мне». Шимус плачет: «Спаси меня». Шимус шепчет: «Найди мне покой». Шимус молит: «Покажи мне дом». Шимус говорит со своей маленькой безделушкой, которую прячет ото всех лучше, чем собственный револьвер. Кровь из ноздри плещет на молочно-серую кость, женскую кость, девичью кость. Плещет на стальную огранку. На цепь. Шимус оборачивается, когда Виктор хватает его за шиворот и еле успевает спрятать руну под ткань. Он утирает жирную каплю под носом большим пальцем, размазывая еще больше. Его кровь привлекает пиявок.

[indent]Руна привела их к халупе. Брошенному на множестве лун и лет чужому жилище, ныне обманчиво выглядящему пустым и покинутым. Шимус отупело следует за Виктором, неловко перебираясь через крупные воздушные корни, цепляясь ногами за корни поменьше, стряхивая присосавшихся пиявок. Шимус садится на доски рядом, слышит приказ: «Ж̢҉͟Д̷̛А̴҉̸̧͝Т̸̨Ь͘͝». Шимус ждет, не шевелясь, лишь держит ладонями собственную голову — будто та пытается расколоться на две половины. Шимус ждет и не замечает за собой времени, лишь шепчет себе под нос, словно пытается повторить шепот костей, погребенных под толщей сырой земли. Потонувших в стылой воде. Облепленных водяными змеями и сытыми пиявками. Жуткие, но отчего-то сейчас успокаивающие звуки мангров баюкают его, вплетаются в шепот, становятся с ним единым целом.

[indent]Он раскачивается взад-вперед, ожидая от Виктора новых указаний, но голос его тих и недвижим. Шимус раскачивается, кости шепчут, мангры — поют ему сладкую, но ужасающую колыбельную. Шимус заваливается набок и засыпает. И снова к нему приходит воспоминание-обманка. Яркая картинка-ложь из глубин затуманенного разума. Приятный кошмарный сон, в котором Шимус рыдал — непонятно от чего. Шимус видел родной Морион, и его цвета красного перца стены. Видел кипенно белый, каменный пол родного гнезда и ослепительно золотые прутья своих клеток. Видел Виктора на холодном полу, выстеленном антрацитовым ковром: Шимус восседал на нем, как на троне, которого лишился. Шимус восседал на нем, вонзая в его ясный, кислотно-салатовый глаз стальные ножницы. Серебряные ножницы. Золотые ножницы. Блеск слепил ему взор. На мертвое лицо мертвого Виктора капала соленая вода — слезы, что смешивались с красочно-голубой кровью из его красочно-голубых вен. С антрацитовой кровью из его антрацитовых вен.

[indent]Сон его, доселе блеклый и нежный, прекратился в кислотный кошмар, и стены в нем поплыли, образы извратились, запахи ожесточились. Шимус кричал в мертвое лицо мертвого Виктора, и оно сказало ему своим мертвым ртом приказ: «П̢͠҉̸Р̴͠О҉̸͠С͏̡҉Н̶̨̧И̨̛͟͡͝С̢͘͏̷Ь̶̶». Шимус проснулся в горячке и дрожи, и первое, что почувствовал — руку Виктора на своем горле. Руку Виктора Гроссерберга на своем горле. Пальцы вжимались в кожу, и нервы его жгло. Из передавленного горла Шимуса вышел пронзительный хрип. Виктор Гроссерберг прощупывал его пульс. Виктор Гроссерберг вскрывал ему нутро.

[indent]Виктор сказал:

[indent]— Я должен вернуться в лагерь, — сказал Виктор, выпуская его горло из хватки. Горло его захолодело и сделалось неродным. — Сиди в доме и не выходи. Понял меня? Кивни, если понял.

[indent]Шимус тогда кивнул. Он не спросил, зачем Виктору необходимо возвращаться в лагерь, и не предложил ему помощи, чтобы сопроводить его туда. Шимус мог ему помочь, но не стал — это вызвало бы вопросы. Шимус мог дать ему руну и выдать все, как на духу, но и это — вызвало бы еще больше вопросов. Это создало бы проблемы. Поэтому Шимус, поднявшийся на ноги не без чужой помощи, только обнимает себя ладонями, ощущая только боль и только жар. Он смотрит Виктору вслед, следит за тем, как он перепрыгивает через выглядящие глубокими лужи, перелезает через воздушные корни, внимательно смотрит под ноги и вверх — чтобы не задеть головой ветвей, подозрительно похожих на удавов. Когда его рубленный в солнечном свете силуэт пропадает за горизонтом листвы и холмов, Шимус ощущает слабость и ломоту в суставах. Он уходит вглубь халупы, плохо справляясь с отчего-то тяжелой входной дверью — то ли она была крайне тяжелой, то ли он был слишком ослабшим от потерянной крови, долгого пешего перехода, кислотного кошмарного сна.

[indent]В халупе этой, продуваемой сквозняками в древесные щели, он находит колченогую кровать и каменный очаг. Несколько предметов мебели из дерева — врубленный в стену столик и стулья рядом, неровный комод, книжные полки с отсыревшими рукописями. Ручной работы вырезанные орнаменты в стенах. Кто-то постарался привить своему жилищу красоту и уют, кто-то хотел жить здесь очень долго. Ближе к очагу Шимус запинается ногой о вытертый, продырявленный сотней шагов ковер — он сворачивается в гармошку и показывает маленькую дверцу, ведущую в подпол. Шимус падает перед ней на колени, ударяясь ими о деревянный пол и не чувствуя боли — дверь, ведущая в самые земные недра, кажется ему несказанно манящей. Из-за нее доходят такие сладкие звуки, такие соблазнительные шепоты, что рот его наполняется слюной, которой он капает с распахнутого в восхищении рта.

[indent]Дверь ему не поддается — то ли она была крайне тяжелой, то ли он был слишком ослабшим от потерянной крови, долгого пешего перехода, кислотного кошмарного сна. Шимус прикладывается к ней ухом и слушает, слушает, с л у ш а е т, чувствуя, как беспокойно заходится от волнения его перетрудившееся сердце. Он вслушивается, отчаянно пытаясь разобрать слова. Руна его, ударившаяся о половицы, заговорила тоже, и по носу поползла трещина — кровяная слеза. Когда он смаргивает скопившуюся в глазах влагу, то морок этот сходит с него, оцепенение выпускает из объятий. Шимус испытывает испуг. Шимус резко отталкивается от дверцы и падает на спину, задышав так часто, что пошедший паутиной и темными пятами потолок прыгает перед глазами, размазывается, вращается.

[indent]Он тратит время на то, чтобы измазаться в саже из очага в попытке найти в нем хоть что-то. Передвинуть коврик — зачем-то к постели. Осмотреть комод, забитый безопасными, неядовитыми ужами. Просмотреть рукописи, плохо, но все же сохранившиеся — бесполезные, потому что расплывающиеся перед глазами. Шимус бесцельно бродит из стороны в сторону, пересекая хижину по длине, по ширине и по диагонали. Двадцать, двенадцать и двенадцать шагов соответственно. Может, он где-то ошибся. До потолка он не достает, даже если вытянет пальцы высоко над головой. Он находит деревянную котомку для сбора дождевой воды и умывает в ней руки и лицо, не зная, как выглядит.

[indent]Когда темнеет, он не выносит одиночества. Шимус сидит на крыльце, завернувшись в одно из одеял, что было спрятано в комоде, забитом безопасными, неядовитыми ужами, искусавших его руки, пока он выпускал их на улицу в деревянной котомке для сбора дождевой воды. Шимус, завернувшись в одно из одеял, до боли в глазных яблоках, всматривается в темнеющие мангры, крутит в руках револьвер, крутит пальцем барабан револьвера. Открывает барабан. Пересчитывает патроны. Закрывает барабан. Крутит барабан. Отработанный набор действий, не имеющий в себе ни смысла, ни логики, ни пользы. Шимус раскачивается взад-вперед и слушает мангры.

[indent]Мангры отвечают ему шелестом и плеском. Солнечном зайчиком-маяком в непроглядной тьме. Шимус, совсем отупело, думает о том, как вываривает его мышцы, выворачивает его суставы, гнет его кости, греет его мозги. Он поднимает дрожащую руку перед собой и держит ее — как можно дольше, и даже такое простое действие вызывает у него смертельную усталость.

[indent]Шимус говорит:

[indent]— Назовись, или я выстрелю в тебя, — говорит Шимус, и крючок револьвера сухо щелкает под его большим пальцем — так громко, что даже сами мангры затихают.

+1

4

[indent]— Стреляй.

[indent]Прохладно отзывает тьма голосом Виктора Гроссерберга.
[indent]Сухо отзывается Виктор Гроссерберг голосом этой тьмы.

[indent]Виктор толкает дверь коленом, раздраженно отпихивая заедающую её громаду в сторону. Он мрачно смотрит на вошедшего вместе с ним Шимуса. Он равнодушно смотрит на револьвер в пальцах вошедшего вместе с ним Шимуса. Он скидывает оттягивающую руки поклажу – рюкзак с вещами, тубус с бумагами, вязанку сушняка и замотанные в тряпье муловы кости и мясо – на пол и поворачивается, руки разводя в стороны и демонстративно раскрываясь, глазами своими впериваясь в глаза Шимуса; в верхнюю часть его бледнеющего в темноте лица Шимуса, где должны быть его хаосовы глаза.

[indent]“серые. ртутные. холодные” — зачем-то уточняет Виктор Гроссерберг в своем уме.

[indent]Для завершенности мизансцены не хватает, пожалуй, только тикающего часового механизма, но его с лихвой заменяет звонкая песнь сверчков и квакш.

[indent]— Нет? Ну, тогда закройте свой рот, ваше благородие, будьте так любезны.

[indent]Огрызается Виктор, решив вслух не уточнять того, что если бы к их порогу пожаловал кто-то иной, то Шимус уже лежал бы со вскрытым горлом. Решив не уточнять того, что оружие стоит обнажать лишь тогда, когда действительно намереваешься им воспользоваться. Решив не уточнять потому, что если Шимусу недостает ума самому понять это, то это только его проблемы. Впрочем, он не уточняет и другого. Он не уточняет того, что на самом деле не отказался бы от этой пули. Ото всех шести пуль этих в своем бренном, заунывно ноющем мясе, если быть точным, лишь бы не чувствовать больше усталость эту, тяжесть эту и раздражение это.

[indent]Он заплутал, он вымок, он замерз, он устал, он вымотался, он натерпелся страху. Он неприлично истощил себя, в тоже время сделав немало полезного: все-таки нашел лагерь, собрал их вещи, срезал остатки мяса и кости, набрал воды, собрал сушняк, забрал окропленные кровью карты. Он сделал все это ради их общего блага для того, видно, чтобы в итоге быть встреченным нацеленным на себя оружием. Несомненно, он был предвзят (очень и крайне); как несомненно и то, что он слишком устал для страха, зато сил на злость у него всегда было в достатке.

[indent]Когда Шимус робко кладет ладонь ему на плечо, Виктор стряхивает ее резко и бездумно, оборачиваясь и видя протянутый ему рукоятью вперед револьвер.

[indent]Виктор спрашивает:

[indent]— Тебя, что ли, пристрелить, милорд?

[indent]Шимус смотрит почти обиженно и как-то мутно, отрицательно мотая головой и поджимая губы.

[indent]— Нет, — говорит Шимус.
[indent]— Я, кажется, скверно себя чувствую, — говорит Шимус.

[indent]“а жаль…” — думает Виктор, но вовремя прикусывает язык, решив не уточнять, как скверное самочувствие (которое либо есть, либо нет) может “казаться”.

[indent]Несколько долгих секунд он смотрит то на Шимуса, то на оружие в его подрагивающей руке, но в итоге все же берет револьвер тремя пальцами, делая это со столь демонстративной брезгливостью, словно ему предложили прикоснуться к чему-то бесконечно мерзкому. Ллойд Берриган, после громких событий, прослыл фигурой, вспоминать о которой было несколько не принято; и детище трудов его у наслушавшегося о нем всякого Виктора, закономерно вызывало ассоциации не лучшие. Он чувствовал себя так, словно прямо сейчас предает все научное сообщество, некогда эгоистично лишенное знания об этом механизме.

[indent]Вся эта элитарная прослойка голубокровых выскочек его бесконечно утомляла и раздражала, и большинство из них он воспринимал не иначе, как сукиных детей, настойчиво лезущих туда, куда их не приглашали и отчего-то искренне верящих в то, что общим правилам именно они могут не подчиняться. И Шимус Отречённый; Шимус Знающий; Шимус Берриган не был лучше прочих, ведь где бы он сейчас был, если бы не настойчивая протекция его – Виктора – дражайшего отца? Где-то, но явно не тут. Ничтожество.

[indent]— Держись от меня подальше, достопочтенный.

[indent]С намеком на угрозу выплевывает Виктор, надрезая чужое лицо прохладным взглядом и откладывая вверенный ему револьвер на каминную полку, тут же возвращаясь к своим делам. Пока Шимус не начал откровенно харкать кровью и биться в припадках, должно быть, он сможет подождать со своим “кажется скверным” самочувствием. Помощи от этого болезного белоручки не дождаться (впрочем, Виктор даже не пытается о ней попросить) и, он молчаливо и единолично вносит изменения в окружающее их пространство, стараясь не упускать деталей.

[indent]Подпирает дверь, плотно заставляет окна, чтобы света в них не было видно снаружи, разжигает лампу, вдумчиво перебирает вещи, относит карту и бумаги на стол, собирает из сушняка основу под костер в занесенном сажей очаге (но не разжигает его, опасаясь того, что варэмаамы еще близко и могут заметить дым), без стеснения скидывает одежду, оставшись в исподнем и внимательно осматривает себя на предмет паразитов, снимая нескольких пиявок и вскрывая подозрительное уплотнение на внутренней стороне бедра, откуда вместе с кровью выдавливает несколько мясистых, пульсирующих личинок, после вычищая и закрывая надрез.

[indent]Это место не терпит ни слабости, ни страха и Виктор знает это наверняка.

[indent]Закончив с собой и влезши в сменные штаны, он подходит к трясущемуся в ознобе Шимусу, оставляя лампу на переставленном ближе стуле и сам опускается на кровать. В холодном свечении лампы Шимус выглядит столь дерьмово, что впору дать ему прозвище Несчастный. Шимус Несчастный – нездорово бледен, чрезмерно тёмен венами, красен глазами и сально лоснится от обильной испарины, страдая от колотящей его неуемной дрожи, похожей на тремор. Он неосознанно скрипит зубами и губы его почти черны от катящихся с носа алых, жирных капель крови.

[indent]Виктор шумно выдыхает и трогает себя за переносицу, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Будто ему и без того проблем было недостаточно. В этой хаосовой экспедиции, будь она неладна (а она уже не ладна), с лихвой хватало своих “не по плану” и подцепивший лихорадку Шимус был еще одним пунктом в этом неприлично длинном списке. Виктор никак не мог повлиять на это. В конце концов, он не может приказать Шимусу не болеть и как-нибудь по-быстрому излечиться. Нет, так это, к сожалению, не работает.

[indent]Медяная лихорадка в сути своей была явлением на Соутсе столь распространенным, что страх вызывала только у новоприбывших, несведущих чужаков. Ей было достаточно переболеть лишь раз, чтобы в дальнейшем забыть о ней, как о страшном сне. С отсылкой, правда, на то, что рядом будет находиться кто-то сведущий для поддержания, ухода и контроля за зараженным, потому что в ином случае вероятность летального исхода значительно увеличивалась. Жар, костные боли, рези, навязчивые галлюцинации любого типа (по отдельности или все вместе), бред, паранойя – все это имело место быть.

[indent]Время на выздоровление обычно варьировалось в пределах девяти дней, которых хватало для того, чтобы человек смог перетерпеть и выкарабкаться своими силами – панацеи не существовало, все зависело от зараженного, помочь которому можно было только облегчением губительных симптомов. Виктор в свое время справился за четыре, но все эти четыре дня он страстно грезил о безболезненной смерти столь отчаянно и навязчиво, что та во всевозможных формах снилась ему в короткие эпизоды тревожного бдения.

[indent]— Идиот горестный. Иди сюда.

[indent]На редкость беззлобно, в большей мере устало и, как можно более мягко позвал Виктор, видя сейчас в Шимусе не столько человека или ученого, сколько испуганного, раненного зверька, молодого и закономерно бестолкового. У Виктора, благо, где-то в спасенных бумагах должна была остаться рецептура облегчающего симптомы отвара, но сейчас ему недоставало ни сил, ни возможности, ни света, чтобы выйти на поиски необходимых ингредиентов. Впрочем, облегчить чужие страдания он сможет и другими, более знакомыми и простыми в исполнении методами.

[indent]Когда Шимус все-таки подсел ближе, Виктор настойчиво отобрал у него одеяло, выругиваясь при виде мокрой одежды под ним. Почему, интересно, этот недалекий идиот все еще не умер? Удивительно. Виктор было потянулся снять сырые тряпки с чужого тела, не удержавшись от острой усмешки, когда Шимус вдруг одернулся от его рук трепетной ланью и сжался в комок нервов, отчего одолевающая тело его дрожь лишь усилилась. Виктор по-кошачьи фыркнул.

[indent]— Что ты на меня пялишься, как нецелованная девка в первую брачную ночь? У тебя жар, цыпленок, и твои мокрые тряпки это только усугубляют. Если тебя это успокоит, то ничего принципиально нового я там не увижу, и уж клянусь, что на целомудрие Вашей Светлости посягать не буду, — положив руку поверх сердца неторопливо и почти не ядовито отзывается Виктор, нахмурившись при созерцании картины того, что Шимус все так же, будто оглох или был контужен, смотрит на него тупоголовым бараном. — Снимай тряпье, Берриган, или это сделаю я, и поверь, сделаю так, что тебе не понравится.

[indent]Понизив голос добавил Виктор, даже не пытаясь отвести взгляда, но в итоге, цыкнув, все же смиловался и потеснился, а после и вовсе отошел обратно к рюкзаку, откуда достал флягу со спиртом, осмотрительно прихваченную с тела одного из покойных наёмников. Когда он вернулся обратно, поставив на стул рядом с лампой чашку со спиртовым раствором, сквозь сивушную вонь которого робко пробивался сладковато-свежий запах заимствованного из вещей Отреченного цветочного масла, Шимус, свалив снятые вещи в кучу рядом с койкой, пялился на него из зазора в коконе одеяла, вызвав тем самым еще один непроизвольный, тяжелый вздох.

[indent]Как ребенок, видят боги.
[indent]И на что он только надеялся, когда брал этого с собой?

[indent]— Сними. Это. Хаосово…

[indent]… в ы д о х

[indent]Виктор встряхнул головой, несколько раз глубоко вдохнул и сел рядом, упершись локтями в колени и сдавив пальцами переносицу на низко склоненной голове. Он не любил подобные моменты и ему претило упрашивать, потому что ощущал он себя предельно глупо, искренне не понимая, почему нельзя делать так, как велено. В конце концов, он ведь мог бы вообще плюнуть на это (на самом деле нет), потому что он тоже порядком устал и вымотался, и предпочел бы сейчас если не здоровый, то хоть какой-нибудь сон, а не мытарства с этим несносным упрямцем.

[indent]— Слушай, Шимус, послушай ка меня, ладно? Твое самочувствие – это следствие местной болезни, которую называют “укусом Матры” или медяной лихорадкой. Это не страшно, это можно побороть и это не смертельно, если обеспечить больному уход. Понимаешь? Вполне логично, что тебе неприятна именно моя компания, и я тоже не в восторге, но у тебя, как понимаешь, нет иного выбора. Либо ты делаешь то, что я от тебя прошу, либо мучаешься в агонии и, вероятно, медленно умираешь в своей рвоте, дерьме и моче – такие примеры тоже встречались и не раз. Ты ведь не хочешь сдохнуть, Шимус? В мире ведь еще так много цветов, которые можно запихнуть в чужие вещи, а у моего раздражения еще столько оттенков, которых ты не видел.

[indent]Виктор говорит медленно и спокойно, вдумчиво, как можно было бы говорить не с человеком, но с испуганным зверем, в попытке успокоить его и заручиться его доверием. Он усмехается на окончание своих слов, не сразу поняв, что Шимус, едва слышно шорхнув неохотливо стянутым одеялом, все же внял его увещеваниям, причем, кажется, гораздо раньше, чем он закончил. Отлично. Хороший мальчик Шимус, послушный мальчик Шимус, здравомыслящий мальчик Шимус. Теперь бы еще поверить в то, что так будет и впредь, что, как подозревает Виктор, очень вряд ли.

[indent]Шимус выглядит… странно. Под хламидой его неизменной, слоистой накидки деталей обычно не различить, да и не возникало никогда у Виктора в подобном необходимости. Но сейчас, когда он сидел перед ним практически нагой и какой-то предельно беззащитный, Виктор, не скрывая своего почти неприличного интереса, рассматривал бледное его, трясущееся тело, со сдержанной жадностью цепляясь за самые броские детали.

[indent]Шимус был тонко сложен, жилист, нездорово бескровен, темнел алыми пятнами изнутри прилипающей к влажной от пота кожи крови, и весь был каким-то по-юношески нескладным: то ли каким-то избыточно угловатым, то ли каким-то непропорционально вытянутым. Но в целом, конечно, дурен собой точно не был. На груди его примечательным пятном чернел очерк въевшейся под кожу татуировки, поверх которой, подвешеное на цепочку, висело нечто похожее на…

[indent]Виктор сморгнул, осознавая.

[indent]Ему и раньше доводилось встречать руны эпигонов, забытые и брошенные в пыли могильников, и всегда при виде их он чувствовал отзвук некой боязливой, неуверенной досады от того, что ему не дано услышать того пения, которые издают эти кости. Сложно отрицать, что руны были крайне интересным примером симбиоза человеческого и хаотичного начал, и вызывали у него неподдельное любопытство, но именно сейчас он ощущал вовсе не интерес, а скорее смятение. Известно было, что от прикосновения неискушенного руна, как принято было говорить, очерняется или проклинается, губительно влияя на того, кто без дозволения потревожил ее покой. Виктор видел несколько ужасающих примеров того, что Хаос делает с излишне любопытными и этого было достаточно для того, чтобы стать на порядок более осмотрительным.

[indent]“... сейчас эти мысли лишние” — отчетливо слышит он в нутре своего разума, подытоживая, склонившись к мысли о том, что Шимус либо родившийся в рубашке идиот, либо носит за бессмертной душой слишком много тайн и секретов, расспрашивать его о которых сейчас явно будет бесполезно. Снедаемый одурью лихорадки он все равно не скажет ничего толкового, или просто откажется говорить в принципе и, к тому же, закроется в себе. Важной на данный момент была лишь необходимость в избавлении от этого сомнительного аксессуара, ибо Виктору, говоря честно, рпетило войти в число неосторожных идиотов.

[indent]— Сними это, будь так добр.

[indent]Как можно мягче просит Виктор, кивая на руну, и Шимус смотрит на него долгую минуту прежде чем, дернувшись, как от удара и спохватившись, спрятать руну в ладонях и клетке пальцев, впившись в нее с таким остервенением, словно она была тем единственным, что держало его в этом мире. Виктор нахмурился, быстро поняв, что столкнулся с очередной проблемой. Плохой мальчик Шимус, своенравный мальчик Шимус, безалаберный мальчик Шимус. А ведь они только договорились. Это пустое противоборство начинало откровенно утомлять. Виктор порывисто вскинулся, отходя и беря с дальнего стола примеченую ранее резную шкатулку, с которой вернулся обратно, швыряя ее к коленям Шимуса.

[indent]— Клади. Её. Сюда. Быстро!

[indent]Вспылив, отрывчато рявкнул Виктор, стоя на грани мысли о том, чтобы выволочь его, как есть, к хаосовой матери на улицу и оставить там, в темноте и холоде, на съедение дикому зверью. Шимус Отреченному, Шимус Своенравному, Шимус Глупому стоило поскорее понять, что Гроссерберг-младший крайне далек от компромиссного характера своего дорогого отца; потому что если Виктор Гроссерберг говорит “прыгать” – надо прыгать, даже если под ногами разверзлась Бездна, а у тебя нет ног.

[indent]Только после окрика, поежившись, Шимус все-таки сдается и подчиняется, трясущимися руками пытаясь подцепить злополучную цепочку, но раз за разом не справляясь, из-за чего начинает нервничать еще сильнее. Виктор, наблюдая за этим со стороны, тяжело вздыхает (в который раз уже) и отпихивает его руки в сторону, трогая пальцами кипяточную кожу на чужих плечах, самой цепочки касаясь лишь тогда, когда Шимус говорит свое тихое “нет”, на его уточняющее: “что-нибудь случится, если я возьму ее вот так?”. И ничего, действительно, не случается. Виктор убирает руну в шкатулку, которую ставит на каменную полку рядом с револьвером, вновь возвращаясь.

[indent]— Мне она не нужна, Шимус, и она подождет тебя там, ты будешь постоянно ее видеть, ладно? А теперь давай, ложись ка.

[indent]Виктор стряхивает с себя налет раздражения и поддерживая Шимуса под затылок, укладывает его на простыни. Он устраивается рядом с ним, в спиртовом растворе смачивая один из своих чистых носовых платков и разворачивается, едко пахнущей тканью берясь обтирать чужое, сведенное знобливой дрожью тело. Он трогает тканью виски его и шею, тщательно собирая с них пленку липкой испарины; он обтирает его грудь, высоко вздымающиеся бока с реберной сеткой и впалый, напряженный живот, едва задевая тканью мягкие абрисы впадинок над пахом; он обхватывает пальцами его запястье, поднимая руки его над головой, и вновь смоченной тряпкой обтирая сгибы локтей и подмышечные впадины, вновь задевая ребра; он поддерживает его ногу под бедром, проминая бледную кожу пальцами, неторопливо смачивая тонкую кожу под коленями.

[indent]Закончив, он вешает напитанный влагой платок на край стула и помогает Шимусу улечься, как можно комфортнее. Виктор не дал ему укрыться, но в достатке напоил водой, и в какой-то момент, позволив себе поддаться сиюминутному порыву, вытянул руку, прикасаясь к темным и влажным завиткам мягкий волос, чуть зарываясь в них пальцами и медленно поглаживая чужую голову. У Шимуса горячка, Шимусу дурно, Шимус, скорее всего, потом даже не вспомнит об этом.

[indent]— Постарайся уснуть, птенчик. Я укрою тебя, когда раствор испарится.

+2


Вы здесь » Дагорт » Личные эпизоды » 3, месяц ветров, 1798 год — руки красны от узлов