ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Альтернативные эпизоды » «Марш обреченных» — работы


«Марш обреченных» — работы

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Здесь вы можете выкладывать свои работы в рамках ивента.

0

2

МУХА // ЦИКЛ

Она обращается к нему, когда надежды не остается.
Этот человек — не страшный, не злой, смотрит на нее разве что хитро, улыбается одной стороной губ, и все же она боится, очень, очень боится. Она слышала о нем — о том, кто исполняет желания, кто не просит платы вслух, но берет ее.
Пусть, думает она. Пусть возьмет, что хочет.
Так думают все, кто приходил к нему до нее и кто придет после.
— Помоги моему отцу, — просит она, и хотя ей страшно, ее плечи все равно расправлены, спина выпрямлена, и голос даже не дрожит — ее учили этому всю жизнь: не терять лица, что бы ни случилось. — Он очень болен.
Человек чуть наклоняет голову, хмыкает словно оценивая предложение, а потом — потирает руки в предвкушении хорошей сделки.
Этот жест она запоминает лучше всего.
Она понимает, почему у человека такое странное имя — Муха. 
— Твоей платы хватит на год, — отвечает он.
Она ожидает чего-то: что тот даст ей спасительную бутылку с лекарством, скажет, какой ритуал нужно провести, или хотя бы назовет болезнь, которая поразила отца. Но ничего не происходит.
Муха делает жест рукой, показывая, что разговор окончен.
Она уходит, не ощущая утраты.
Но чудо происходит. Когда она заходит в покои отца, то видит, что ему стало лучше.

Она обращается к нему снова.
Этот человек — не страшный, не злой, смотрит на нее разве что хитро, улыбается одной стороной губ, и все же она боится, очень, очень боится. Она знает о нем — о том, кто исполняет желания, кто не просит платы вслух, но берет ее. Она уже заплатила однажды.
Пусть, по-прежнему думает она. Пусть возьмет, что хочет.
Так думают все, кто приходил к нему до нее и кто придет после.
— Помоги моему отцу, — просит она, ее голос ломается, и она собирает в ладонях ткань своего рваного платья, чтобы справиться с собой. — Он очень болен.
Муха чуть наклоняет голову, хмыкает словно оценивая предложение, а потом это происходит — он потирает руки, предвкушая хорошую сделку.
— Твоей платы хватит на год, — отвечает он.
Она знает, что тот что-то забрал у нее, как забрал в прошлый раз: незримо, невесомо, через руки и мысли других, которые подставляли, обвиняли, изгнали. Пусть, повторяет себе она.
И уходит, не дожидаясь немой просьбы Мухи.
Когда она стоит на площади и смотрит на трибуны дворца, она радуется, что отцу стало лучше.

Она обращается к нему снова.
Этот человек — не страшный, не злой, смотрит на нее разве что хитро, улыбается одной стороной губ, и все же она боится, очень, очень боится. Она знает о нем — о том, кто исполняет желания, кто не просит платы вслух, но берет ее. Она уже платила ему, она — его постоянный клиент.
Пусть, смиряется она. Пусть возьмет, что хочет.
Так думают все, кто приходил к нему до нее и кто придет после.
— Помоги моему отцу, — хрипит она, кашляет и потом, отнимая ладонь ото рта, невидяще смотрит на собственную кровь. Сейчас ее волнует не это. — Он очень болен.
Муха чуть наклоняет голову.
— А разве ты не больна? — вдруг спрашивает он.
— Это неважно, — отвечает она. — Он должен жить.
— Потому что он — король?
Она долго молчит.
— Потому что он ни в чем не виноват.
— А ты? — снова спрашивает Муха, но вдруг будто передумывает, повторяет вслед за ней: — Но это неважно.
Он потирает свои руки.
— Твоей платы хватит на год.
Она уходит, оставляя ему что-то взамен.
И радуется, когда слышит из темного переулка обрывки знакомого голоса, звучащего с трибуны дворца.

Она обращается к нему снова.
Она обращается к нему снова.
Она обращается к нему снова.

Она обращается к нему снова.
Этот человек — не страшный, не злой, он смотрит на нее прямо, но она больше его не боится. Она хорошо знает его — того, кто исполняет желания, кто не просит платы вслух, но берет ее. Они встречаются сегодня, как старые друзья.
— Помоги моему отцу, — просит она, ее голос спокойный и ровный, слова звучат легко — она сама легкая, точно перышко, не шла сюда — плыла. Наверное, это надежда, думает она. — Он очень болен.
Муха хмыкает — вдруг с пренебрежением, без интереса, его руки остаются скрещенными на груди.
— Тебе нечем больше платить, — говорит он ей.
И в этот момент она, наконец, чувствует: все то, что потеряла, пустоту. Ее уже не существует.
Муха отмахивается от нее, и ее отбрасывает назад, в никуда.
Так заканчивают все, кто приходил к нему до нее и кто придет после.

+3

3

Леди Мэвис рассказывала, что своими глазами видела как воздушные ладьи скрываются в тумане и больше не возвращаются. Но кто поверил бы в россказни этой старухи? Ты ведь не поверил.

Лорд Хамонд говорил, что видел старый дом — тот, из городских легенд. Захлёбываясь, он перечислял места, в которых встречался с ним — встречался, потому что по его рассказу с лёгкостью можно было сделать вывод, поставить диагноз — очевиднейшая паранойя. Лорд Хамонд был уверен, что дом преследовал его. Немыслимая бессмыслица. Бред. Абсурд. Ты кивнул, конечно, как и другие, но разве лорд Хамонд не проводил с бутылкой больше времени, чем в постели жены? Старый алкоголик. Посмешище. Ты не поверил ни единому его слову.

Ты улыбался, когда я шептал тебе на ухо все нелепые истории, в которых фигурировали эти люди. Все эти высокородные параноики, рабовладельцы, негодяи и трусы. Ты не верил их словам, потому что я слишком много лет был единственным твоим другом? Потому что ты доверял мне?

Ты...

— Лисандр!

Она улыбается тебе, указывая на полную луну, медленно плывущую по небу. В лунном свете её кожа совсем бледная и она — твоя первая и единственная любовь — прекраснее любой женщины этой святой земли.

Ладья несёт вас от одного острова к другому и всё, чего тебе хочется: чтобы это не заканчивалось. Ты почти что молишься ей и луне: исступлённо, сжимая изящные ладони в своих. Хотя тебе неуютно — неловко и страшно, что кто-то узнает. Ты бросаешь взгляд на Эзру, приютившегося на противоположной стороне ладьи, смотришь почти виновато — хотя он только усмехается в ответ.

Эзра пока не бросает взгляд на часы и ты понимаешь, что у тебя есть ещё время. До рассвета далеко.

Когда ладья останавливается у паркового острова, ты подхватываешь Виолетту на руки, перепрыгиваешь через узкую полосу туманной пропасти под ногами — даже тем кто не боится высоты мэр Томпсон настоятельно не рекомендует смотреть вниз — и только тогда понимаешь что забыл свои вещи. Это не страшно: Эзра выходит следом и у него в руках твоя сумка с документами и письмо отца. Его Эзра прячет в карман, подальше от твоего взгляда.

Ему не повезло знать о твоих тяжёлых отношениях с семьёй.

Ты задумываешься вдруг, что несмотря на все распри, несмотря на все конфликты, тебе повезло гораздо больше других: у тебя есть женщина, в которую ты беззаветно влюблён; и есть преданный друг, долг перед которым — тебе кажется так — ты никогда не сможешь оплатить. Ты позволяешь себе забыть о серых стенах отцовского дома, о пренебрежительном тоне матери и визгливом голосе дяди, прорывающимся даже сквозь толстые стены.

В этот момент, в этот краткий миг, когда луна освещает вас обоих — ты счастлив.

Ты счастлив даже тогда, когда тучи заслоняют собой всё пространство взора и закрывают кажущийся близким горизонт. Счастлив когда дождь обрушивается на ваши головы и всё что вам остаётся — нырнуть в заброшенный дом на самой окраине. В таких местах прячутся бездомные, но ты уверен что сможешь защитить Виолетту. Об Эзре ты не вспоминаешь: тебе некогда, ты разводишь огонь в камине и разогреваешь ладонями ступни Виолетты. Она смотрит на тебя нежно и тепло, и ты слышишь чужой голос словно сквозь сон.

Эзра окликает тебя два раза — словно в тумане, будто из какого-то другого мира. И замолкает, оставляя тебя наедине со своим счастьем. Ты думаешь, что он просто находит себе другую комнату.

Ты думаешь, что он слишком ненавязчив для того чтобы наблюдать за вами. Хотя Виолетта говорит однажды, что он брезглив.

Она говорит, что боится Эзру: в тот миг когда видит в коридоре тень и после, когда на твой голос никто не отзывается. Дом молчит — немой спутник, помощник, защитник. И дождь барабанит по грязному стеклу.

Ты находишь в комнате масляную лампу и не даёшь беспечности овладеть тобой снова: ты берёшь Виолетту с собой, хотя ей не хочется покидать камин. И вы идёте по коридорам, считая повороты. Облезшие обои на стенах смотрят на вас с тоской.

Этот дом явно помнит другие времена — светлые. Тебе кажется, что в залах этого дома леди и лорды могли бы танцевать под прекрасную музыку; что и вы с Виолеттой могли бы. А потом приятное наваждение обрывается — как тонкая нить, обрубленная наточенным лезвием швейных ножниц.

Ты ищешь Эзру в каждом зале, в каждой комнате. Открываешь двери и плотно закрываешь их за собой. Но они открываются снова — со скрипом отворяются за твоей спиной. И Виолетта жмётся к тебе, обнимая за руку.

Она просит тебя уйти, покинуть этот дом — разве Эзра сам не найдёт дороги домой? Но у него твоя сумка, твоё письмо. И ты не можешь бросить Эзру — когда ты терпеливо объясняешь Виолетте, она смотрит на тебя насуплено и зло.

Вы заходите дальше и дальше, пока коридоры не начинают повторяться. Облезлые обои. Потухшие лампы. Зов труб в мёртвых стенах — мёртвый зов.

Здесь не живут крысы. Нет. Нет-нет-нет-нет. Не живут.

А вот вы — живёте. Теперь живёте, никуда не деться.

Вы с трудом вспоминаете кто вы. Вы с трудом вспоминаете — куда идёте.

Ты долго и глупо смотришь на покосившуюся деревянную дверь, держишься за ручку как больной столбняком, пока тебя не настигает озарение: сумка, документы, Эзра.

Обидел бы его именно этот порядок?

Ты идёшь вперёд, пытаясь догнать человека с лампой идущего впереди. Ты смотришь в его спину, зовёшь его.

«Эзра» — повторяешь ты снова и снова; кричишь; порочишь; требуешь повернуть назад. Ты не можешь уйти — на твой совести неоплаченный долг, что больше тебя самого.

Ты отчётливо вспоминаешь детство — родители Эзры часто приходили с ним в твой дом. Какая у них фамилия? Они были... высокими? Нет, его мама точно была миниатюрной. Почти как Виолетта, только немного меньше.

Ты отчётливо вспоминаешь как Эзра учил тебя манерам: он ведь всегда стоял сзади, за твоим плечом, пока ты репетировал перед зеркалом.

«Скажи: вы прекрасно выглядите, леди Самум» — говорил тебе Эзра.

«Скажи: вы прекрасно выглядите, леди Самум» — говорил себе ты.

Ты вспоминаешь игры в покер, где Эзра нашёптывал тебе чужие имена. Он рассказывал так много историй: смешных, злых, отвратительных. Он урывками пересказывал слухи. Ужасный человек — никогда не здоровался с другими. Все его ненавидели, все обходили его стороной — кроме тебя.

Ты был рядом с ним и от тебя никто не смел отказываться.

Ты...

«Если ты ещё раз при мне назовёшься этим именем, клянусь перед ликом Мнимого, я лишу тебя титула» — повторяешь ты слова отца.

Когда ты поднимаешь глаза, уставший — а за окном до сих пор ни намёка на рассвет. Твоё отражение движется в окнах, накрытых ночью.

Только вместо тебя — знакомый тебе силуэт.

Эзра смотрит на тебя — смотрит на тебя твоим собственным отражением, с укором и сожалением.

«Выдуманные люди не умирают» — уверенно говорит он, приближая к тебе лампу с той стороны стекла.

«А вот ты — можешь. Уходи».

И ты хотел бы сбежать, но не можешь вспомнить где выход. Ты хотел бы бежать, но стены смыкаются перед тобой.

И на каждой — её фотографии, её лицо.

Ты вспоминаешь: ладью, никак не спадающий жар.

Вспоминаешь как обращаешься к ночи, называя Эзрой место рядом с собой.

Вспоминаешь как стража паркового острова выгоняет тебя, бормочущего, из ладьи. И ты идёшь, слушая Эзру с замиранием сердца.

Ты придумал его, не так ли? Придумал ещё в детстве, чтобы пережить всё это давление и гнев.

— Ты придумал его. — говорят стены голосом Виолетты и ты вспоминаешь как спрятался в доме от дождя и как сны заполонили твой разум сладкими наваждениями о жизни, которой у тебя никогда не было и о женщине, любви которой ты никогда не знал. — И я решила что могу выдумать себя тоже.

Она смеётся. Она — этот дом — тяжело и натужно дышит, как человек на пороге смерти. И ты мечешься, зная, что её зубы уже вонзились в твой разум, пустили яд в твою кровь.

Прежде чем позволить ей сожрать тебя, ты сдаёшься. Прислоняешься лбом к стеклу, падаешь на колени, разделяя его — Эзры — участь.

И когда она заканчивает с тобой, ты понимаешь, каково это — быть человеком, которого никогда не существовало.

+3

4

ЛЕГЕНДА О ЧЁРНОМ ИНКВИЗИТОРЕ И О ЛЕДИ ЛИЛИЙ
Барклай & Шарлотта

Я расскажу вам легенду.

Это история о Чёрном Инквизиторе, молва вокруг которого страшнее его деяний, а в тех – беспроглядная жестокость. Душа его чернее доспехов, а алый плащ за плечами – зарево костров и реки проклятой крови. Он убивал без жалости, он убивал с удовольствием – еретиков, язычников, отступников. Говорили, что он любим за то богами, а потому неуязвим с их благословения. Его битвы слишком быстро превратились в охоту.

Это история о Леди Лилий, столь прекрасной, что злые языки утихали при одном только взгляде на неё. В её голубых глазах – свет неугасающей юности, а душа наполнена состраданием. Она помогала другим, она сопереживала, она залечивала чужие раны – и не только физические. Говорили, что она отмечена богами, а потому чиста и телом, и душой. Её красота – холодные линии белого цветка.

И они любили друг друга так сильно, как может только противоположное, но на самом деле – слишком похожее. Они не закрывали глаз, они смотрели прямо и принимали друг друга. Любили не вопреки – любили несмотря на.

В их любви пламя, что ярче любых пожарищ, но в ней же и горечь частых расставаний. Чёрный Инквизитор не отступал от своего долга, но всегда возвращался.

На самом высоком мысе Леди Лилий ждала своего Инквизитора, не сводя пытливого взгляда с горизонта. В розовых цветах рассвета – разрывающая нежность, в алых закатных – горький символизм. Бледный цветок на серых скалах – злых, безжизненных и равнодушных, но Леди не чахла, объятая надеждой, что сияла в её глазах.

Корабль под тёмно-серыми парусами и с багровым орлом не привёз с собой Чёрного Инквизитора. Говорили, что на этот раз боги отвернулись от него. Говорили, что язычники совладали с ним. Говорили, что он давно мёртв. Они говорили, говорили, говорили, а слезы застилали глаза Леди Лилий.

Она слушала, она плакала, она всё ещё надеялась. Тело – его ведь нет.

Сбивая ноги в кровь, Леди Лилий вернулась на мыс. Хрупкий цветок под режущими порывами ветра, а во взгляде её упрямство, в нём – надежда. Она ждала, и ждала, и ждала, потеряв времени счёт. И её заметили среди серых скал у побережья блеклого, холодного моря.

Богиня Любви спустилась к ней – самая юная из богов, сияющая и ласковая. Она спросила:
— Ты ждёшь уже так долго. А если он не вернётся?
— Вернётся.
— И ты готова ждать его целую вечность?
— Да.

Богиня улыбнулась – со всей нежностью беззаветной любви. Она благословила Леди Лилий.

Каменные лилии оплели каменное тело, расцветая на ногах, на руках и на груди – напротив сердца. Не серый камень серого острова – лунный, сияющий в темноте точно также, как некогда сияли от любви голубые глаза.

Дар богов – насмешка богов.

Чёрный Инквизитор вернулся через семь дней. Поверья не лгали – его не смогли убить. Ни изощрённые пытки, ни огонь, ни вода. Путь через жизнь и смерть оказался тяжёлым и долгим, но его ждали, он знал и спешил – как мог. Спешил, чтобы по возвращению обнаружить прекрасную статую, слишком яркую для ночи – словно маяк. Маяк, у скалистого берега которого разбивались вдребезги корабли. Разбился и Чёрный Инквизитор – телом и сердцем.

Бог Смерти вновь не принял его. Чёрный Инквизитор – орудие в божественных руках, прекрасное и неубиваемое. Ему – вечно метаться среди огней костров, благословлённому на жизнь.

Ей – ждать в бесконечности по другую сторону жизни, благословлённой на любовь.

Несгораемые – это дар богов.

Их проклятье.

+2


Вы здесь » Дагорт » Альтернативные эпизоды » «Марш обреченных» — работы