КИЛЛИАН ПЭЙТОНКЛИФФ ХОЛДЖЕРИЛАЙ БЕРРИГАН
ГРЕХ НЕ В ТЕМНОТЕ, НО В НЕЖЕЛАНИИ СВЕТА
месяц солнца, 1810 год
Тёмное фэнтези | NC-17
Месяц солнца принёс в Дагорт дурные известия: мало хорошего в новостях о том, что в Редларте начали пропадать люди. Там и раньше было не слишком спокойно: большинство жителей ушло оттуда с приходом Пустоты. Остались лишь самые смелые или самые упрямые (хотя их принято звать глупцами). Более того, остался в Редларте и весь род Пэйтонов, не пожелавших бросить родной город. Кто-то говорит, что тучи сгущаются и грядёт буря — вполне возможно, что будет так.
» сюжет и хронология » правила проекта » список ролей » календарь и праздники » география и ресурсы » власть и образование » религия » технологии и оружие » ордена и союзы » пути и пустота » бестиарий » гостевая книга » занятые внешности » нужные персонажи » квестовая

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Сюжетные эпизоды » 2, месяц солнца, 1810 — тишина пахнет глиной;


2, месяц солнца, 1810 — тишина пахнет глиной;

Сообщений 1 страница 30 из 38

1

http://ipic.su/img/img7/fs/kvest.1560670983.png


ч.1 «Тишина пахнет глиной»soundcritters — beyond the veil

Здравствуй, Фогель. Услышь мой шёпот, приди ко мне, как приходил всегда. Чужие алтари слепят своим сиянием, а мои — угасают, рассыпаясь в пепел и прах. Не дай причинить мне зло. Спаси меня, мой милый мальчик.

Вы просыпаетесь от неприятных ощущений: обнаруживаете, что тело ваше липкое от холодного пота, а голова раскалывается. В этот раз вы никуда не ушли, не переместились таинственным образом из своей кровати. В этот раз был только обволакивающий шёпот и страх, пробирающий до нутра. Вы чувствуете себя так, словно ваши внутренности держит в ладони великан и сжимает, просто чтобы посмотреть как вы вздрагиваете. Вы получили свои указания и поняли, куда нужно ехать прямо сейчас, покидая столицу под покровом ночи. И всё же, вам кажется, что что-то не так.

Уважаемые Андреас и Дана Тан. Как вы и просили, я разузнал кое-что о феномене «теней», слухи о котором ходят в окрестностях Мориона. Для этого мне пришлось подняться в горы и опросить жителей небольшого охотничьего поселения. Знаете, интуиция подсказывает мне, что это не просто слухи, хотя Церковь пытается убедить всех в обратном. Приезжайте, я буду ждать вас на месте.

Мимо слухов вы не проходите: вам известно, что в таких королевствах, каким является Дагорт, слухи могут быть как пустой бессмыслицей, так и золотой жилой. У вас даже есть информатор, который вынужден таким образом возвращать долг за вашу помощь. Его зовут Кроули и вам кажется, что нет человека более способного в том, чтобы вытаскивать из людей информацию. Вам известно, что в прошлом он был вором, но отчего-то ушёл из гильдии и перестал надолго задерживаться на одном месте.

Феномен «теней» — вероятно, всего лишь сказки, порождённые близостью к границам купола. Те, кто живут в отдалённых деревнях (в особенности за Морионом) рассказывают о тенях, которые гуляют в ущельях средь бела дня. Первое время Инквизиция подозревала, что в горах поселились Пустоты, но экспедиция вернулась с пустыми руками и без какой-либо информации.

Вы добираетесь до деревни Кромвельг в разное время: первыми приезжают Андреас и Дана Тан — они селятся в маленьком трактире и ждут, покуда из вылазки вернётся их информатор; днём позже прибывает и Фогель Гримм. Кроули не возвращается, а местные охотники ведут себя странно: запирают двери в дома и отказываются идти на контакт. Вы — все трое — знакомитесь в единственной зале единственного в округе трактира. Впрочем, «знакомитесь» — не самое верное слово. Вы немало слышали друг о друге.

Пойдёте в горы сами или попробуете найти проводника — вам решать.


дополнительная информациямастер игры: илай берриган

Порядок отписи: Фогель Гримм, Андреас Тан, Дана Тан. Порядок может быть изменён по договорённости между игроками и мастером игры.

На время старта ваше влияние у местного населения находится на отметке — «здесь вам не рады». Любое действие может улучшить или ухудшить ситуацию. Выбирайте с умом.

+4

2

Инвентарь.

- оставленная в местной конюшне лошадь по кличке Нет-Кери-Мне-Не-Нужно-Сопровождение;
- одноручный меч по прозвищу «Зубочистка»;
- мышь по имени Вошь, модифицированная природой и воспитанием Фогеля Гримма;
- свежий сбор целебных трав, которого — при профессиональном использовании — хватит на две-три раны;
- защитные очки;
- десяток разноцветных шариков из крупного, тяжёлого бисера;
- кованое огниво;
- белый мелок;
- третий том «Грызунов Дагорта» за авторством Вольфганга Пратта, в твёрдой обложке;
- толстая тетрадь, исписанная наполовину;
- карандаш.

Прежде чем уехать, Фогель отдал брату на удивление конкретные распоряжения. Если он не вернётся в течение трёх недель, значит — погиб, и нечего его искать, и нечего бить в набат, и незачем собирать поисковые экспедиции. «А деревеньку проверь; но без гвардейского сопровождения не суйся. Мне можно. У меня ботинки удобные».

Конечно, это одно из срочных поручений Короны; нет, мне не нужна помощь, не стоит, большое спасибо, покорнейше благодарю, всё это очень, крайне, чрез-вы-чай-но мило с вашей стороны, но я, пожалуй, отправлюсь один, спасибо, спасибо, тысяча благодарностей. Вот только где, собственно, мои сапоги — и нет, Кери, любезный мой брат, не следует посылать со мной этих своих поверенных, они будут вести за мной слежку, а я не люблю шпыняющих в тени, всевидящих, всепримечающих, докладывающих о каждом моём шаге, дорогой Кери, всё это — лишнее. Оставь. Ос-ставь.

О̢̧͇̱͖͉̘̹С̬̖̥͍̜͕͔́Т̗̮̗̝̥ͅА̷̮̬̲̗͚͘͜В͚̕͝ͅЬ̯̝̹͉͕͞Т̡̧̘͖̬͇Е̷͖̩̦̦̩̬̠͍͠ ͞͏̲̟̠͕͓͓͇М̨̼͓Е̢̛̤͉͖Н͏̡̳̯̲̺̭͍͚̲Я̰̖̪̭̻͖̀͜͝ ͏͕̞В̬̬̮̪͎̠̰͢ ͉̘̰͖̬͖̝͘П̷̨̦̘̳̗͎̻͚О͖̲̙̦̮͕͟͞К̭̤̥̙̪̗̤̙͢͠О͈͙͚͟Е̭̲̜̳̹̠͟

Да, ага, совершенно верно, кошмарная простуда. Это что, новая брошь? Какая прелесть, вам стоит попросить кого-нибудь начистить её до блеска, чтобы сверкала, светила ярче полуденного солнца посреди редлартских пустынь, разве же вам не по душе весь этот свет, бесконечный, безжалостный, раздирающий глазницы на десятки, сотни, миллионы костей. Как они называются, Кери, ты помнишь?

Не хмурься.

Разумеется, это не займёт много времени, я вернусь совсем скоро, обещаю, нет, это не пот, не мигрень, всего лишь немного простудился, обливания холодной водой — ты знаешь, все эти забавные северные практики, я ужасно легко вдохновляюсь, прямо-таки кошмарно легко. Нет, никаких попутчиков. Никакого сопровождения. Никакой охраны. Никаких людей.

Н̀͟͏̼͔̘̫̮͚̳Ѐ̗̗͔͔̫̜͔ͅ ̛̥͔͘͢З̕͢҉͍̪͇А̧̙͙̥̙̱͓̟Д̶͎͎͖̱̹̞А͉̳͚̰̙̲ͅВ͏͈̙̼͉̙̬̤̳ͅА̶̰̩̣̙͚̬͙̳Й͎͕̗̫̕͜ ̥̰̖̣̼̤͜М̱̰͜͜Н̶̟Е͚͔̙͖͍ ̧̰̲̘̪͉̖̺̕͡В̷̷͕̱̱̟̼́О̡͎П̡̢͙̮̥Р̷̛̦͘О̢̥̭͇̣̥͙͔͔С̝̟̦͉͍̠̮̀͠О͇͡В̴͈̖̞̲̻̘̻̲̤

Они говорят: я безумен, я срываюсь с места, исчезаю в полуночи и возвращаюсь поутру, грязный, будто в земле вывалянный; но всё это — чушь. Они говорят: я безумен; а ты — единственная из всех — не веришь, обнимаешь голову шепчущими руками и просишь, просишь, просишь, как же я могу тебе отказать?

Тише, моя милая, тише.

Вот так.


Его встречает не деревня — туман. Он вползает в голову смрадным дымом, теряется меж висков, мажет плотной паутиной вдоль черепной коробки, и Фогель дарит ему свою улыбку. Точнее, хмельной, измотанный долгой дорогой и бессонными ночами птичий оскал. Здорóво, туман. Здравствуй.

В следующий миг он обнаруживает себя у покосившегося порога, прямо перед дверным хлопком; дверь лишь чудом не проезжается по любопытному носу. Затем — трактир.

Часы тикают. Фогель кусает губы. Вошь прыгает с ладони на ладонь.

Вошь — Вошик, Восьмёрка, пять сантиметров с учётом ушей и без хвоста (потому что хвоста больше нет — сгрызли) — невоспитанная дрянь. Но послушная. Мышей Фогель любит больше остальных; наверное, потому что они легко помещаются в кулак и приятно щекочут кожу мелкими коготками. Он ловит Вошь двумя пальцами — средним и указательным — зажимает между и, дождавшись протестующего попискивания, снова пускает в пляс. Вошик бросает в сторону Фогеля Гримма гневный взгляд. Фогель Гримм ужасается.

А после — быстро смотрит в сторону прилавка. Там, за стойкой, девчонка лет шестнадцати — дочь хозяина, одна из трёх. Фогель успел заприметить каждую, успел перечесть детали и потерять интерес. Только теперь обрёл его снова. Благодарный зритель — хорошее подспорье; он позволяет Вошику забраться в ладонь и подбрасывает его в воздух, совсем невысоко, тут же позволяя изящно приземлиться на лапки.

Дружелюбный взгляд из-под тёмного стекла. Ленивый взмах ладонью, адресованный девочке. Ну да. Здравствуйте. Дрессированная мышь. Что, не водятся такие в вашем неприветливом Кромвельге?

Первым Фогель не подходит. Вызвать интерес, смутить неожиданным вниманием (быть младшим — погано; вечно тебя не принимают всерьёз!), распалить и поманить за собой. Не больше. Дети прекрасны, потому что не утратили любопытства.

Двое, что сидят в противоположном конце залы — всё равно что дети.

Фогель замечает их присутствие раньше, куда раньше, — по смешному акценту, по тому, как... Хм. Ну что ж, может быть, только по смешному акценту; не всё ли равно? Он поднимается с места рывком. Секунда, две, три — Фогель уже рядом с Танами, опускает по ладони на каждое из предплечий и светит приветственно-дружелюбным оскалом.

— Какая встр-реча!

Вошь забирается к нему на плечо, стрекочет усиками — и вон как уши навострил. Учится ведь чему-то. У-чит-ся.

— Джентльмены не лгут, мои любезные, любезнейшие, любимейшие коллеги: я подслушал ваш разговор не потому, что прописался к вам в шпионы, а потому, что обожаю подслушивать. Но заниматься этим издалека — жуть как несподручно, и вот — я здесь, пришёл подслушивать прямо к вашему шалашу, честно, безвозмездно, вблизи. Не жмите мне правую руку — на неё падала мышь!

Фогель опускается — точнее, падает — на один из свободных стульев и щегольским жестом поправляет спадающие с носа очки. Ну не красота ли? Не чудо?

— Привет, — добавляет он, как порядочный человек в порядочной компании. — Как тут движутся эти ваши, с позволения сказать, дела?

Вошь теребит мочку уха.

Голову рвёт на куски.

Отредактировано Фогель Гримм (2019-06-20 15:05:02)

+5

3

Инвентарь

- в конюшне —  взятый напрокат вместе с какой-то телегой (перевезти инструменты) мерин  каурой масти и местной породы —  толстоногий, кряжистый, некрасивый, зато сильный и выносливый. Вроде бы зовут животное Лосось;
- набор хирургических инструментов;
- набор алхимических принадлежностей (самые простые, вроде перегонного куба, но при необходимости можно сделать полевую лабораторию среднего уровня,  привезено в специальном сундуке и хранится под замком);
- журнал, грифели для записи;
- теплая одежда (предупредили, что в деревне сыро, холодно и туманно);
-  деньги, в первую очередь, на оплату информатору.

- Это дыра. И мы в ней… —  тут бы пригодилось простое слово «встряли», но Андреас использовал другое:  —  Инкапсулировались.
Именно.
Никаких новостей, ничего интересного. Несколько десятков домов и холмы, чертовы холмы, сплошные подъемы и спуски (неизвестно, что хуже, подниматься тяжелее, зато на спуске есть превосходные шансы подвернуть ногу —  ну, или свернуть шею). Трактир даже без названия, кажется, его тут наскоро переоборудовали из дома хозяев, потому что —  ну кто в эту деревню поедет?
Прежде.
Теперь вон, тени.
Они приехали в это островное королевство не так давно, но прежняя жизнь далеко —  дальше, чем они когда-либо предполагали. Первые месяцы они с Даной сидели тихо. Боялись преследования, Дагорт враждовал с Республикой Индар, но никто не отменял шпионов, наемных убийц и прочую подобную публику.
Они знали больше, чем заявили местной Коллегии,  но не лгали, рассказывая о порядках на родине, о том, что бежали от тюрьмы и пыток. 
Первое время было непросто, но медик и механик всегда найдут способ заработать на кусок хлеба. С маслом.  Так и получилось, местные не испытывали восторга по поводу чужаков никогда, однако люди везде из одной и той же плоти, крови, костей; болеют, ломают себе эти самые кости, просят микстуры от кашля и боли в желудке. Такие микстуры здесь составляли месмеры, это странное слово Андреас так и не смог на себя примерить. Он признавал, что искусство месмеров порой не слабее обычной алхимии, основанной на свойствах трав, элементов и их взаимодействия, но не одобрял какой-то мистичности, что ли, которым окутывалось здесь учение о травах и реагентах.
Магия, произносил он сначала с недовольством и почти презрением, а потом свыкся.
А потом пришла Пустота.
Теперь их отсекало нечто, чему не было имени в Высочайшей Сфере Коллектива. Теперь островное королевство оказалось отрезано.
- Как ты думаешь, —  спрашивал иногда Андреас у сестры, —  выжили ли кто-то из… ну, дома?
Дана щурилась:
- Ты скучаешь.
- Да, - признавал Андреас. —  Скучаю и тревожусь. В том числе, за родителей.
Он бы многое отдал, чтобы узнать, что случилось —  и что есть эта Пустота.
Но теперь не было ответов, и они приехали сюда, в деревеньку под названием Кромвельг, —  у Андреаса никак не получалось правильно выговорить это слово, получалось «Кром-вег», местные фыркали. «Тени», очередной феномен. Дана не признавала этого; но они оба постоянно думали о Пустоте —  и о том, что осталось за ее пологом.
Удивительно, как человек начинает тосковать по тем, кто собирался его убить.
Деревня с безымянным трактиром представляла собой скучное место, где драка двух собак —  величайшее событие. Так было всегда. Похоже, «тени» что-то изменили, но местные не торопились рассказывать чужакам свои тайны.
В трактире подавали отвратительное кисло-горькое пойло, которое даже по запаху слабо напоминало пиво —  из козьего молока они его варят, что ли? — зато неплохой гуляш из все того же козьего мяса.  Хлеб раскатывали в лепешки, похожие на рисовые, какие делали дома (не получалось не думать), но рис здесь не рос, слишком каменистая почва. Они с Даной осмотрели все окрестности, не увидели ровным счетом ничего примечательного. Одинаковые ветхие дома, жители закрывают ставни, изредка кто-то смотрит вслед неприятным тяжелым взглядом. Это не враждебность, скорее отсутствие дружелюбия —  «зачем вы здесь, уходите».
- Что у нас из наблюдений? Туман, собачья драка, вроде бы у кого-то коза пропала, но я не уверен, —  Андреас вздохнул, местные говорили на довольно своеобразном диалекте, из которого он понимал спасибо если три слова из пяти.   —  Нашел несколько любопытных растений, предположительно подорожниковые, можно попробовать в лекарственных средствах. И туман, я ведь говорил про туман?
Уходить они не собирались. Более того, пустующий трактир пополнился еще одним посетителем.
Он был узнаваем, этот человек;  с ним они познакомились —  правда, не слишком близко, —  глава Коллегии Исследователь собственной персоной. Когда Андреас следил за ним, казалось, будто рябит в глазах рыжеватое марево.
Гримм вторгался в личное пространство, ошарашивая и не давая возможности сообразить ответ.
- Рады видеть вас здесь, господин Гримм, —  правую руку все же пожал, тяжеловато поднявшись со своего места, мышей не боялся. —  Коллегия решила проверить слухи о тенях? И вы лично выбрали эту тему для исследований? Тогда, смеем надеяться, действительно что-нибудь удастся обнаружить. А пока… несколько растений, возможно, любопытных. В горах есть железо. И туман.
Он ведь говорил уже про туман, правда?

+4

4

Инвентарь

Инвентарь:
- походный набор всяческой мелочи: циркуль, треугольник с нанесенными на нем вручную делениями и формулами, шило, небольшой молоток, острое лезвие, могущее служить и ножом и средством для очинки карандашей, небольшой молоток;
- стопка прошитой бумаги для записи, писчие принадлежности;
- теплый плащ, в который можно завернуться с головой, настоящая шерстяная роскошь, перчатки с обрезанными пальцами;
- туалетные принадлежности и смена одежды.

- Инкапсулировались, - повторила за братом Дана и фыркнула, не поднимая голову от своих заметок. От вынужденного безделья она начинала звереть и рисовать схемы совершенно разных прожектов, на которые даже Андреас, привыкший к ее фантазиям, удивленно приподнимал брови. Проект самоходной машины с механизмом, приводимым в движение вращением. Переносной источник гальванического тока, соединенный с системой зеркал, производящий свет и многократно усиливающий его. - Еще немного этой "инкапсуляции", и я сойду с ума! Здесь же даже... заняться толком нечем! Я даже не могу собрать прототип...
Девушка из обслуги, проносившая мимо них какой-то кувшин, услышала последнюю фразу и ускорила шаг, наверняка посчитав незнакомое выражение ругательством или каким-нибудь заклинанием. Дана вздохнула.
- Если завтра Кроули не появится, - заметила она, - пойду его искать. У одного из местных рожала собака и для облегчения родов я дала ему немного масла из твоих запасов. - Дана улыбнулась брату с видом "конечно, ты не против". - Может быть, если попросить, он проводит нас... туда, - она неопределенно махнула рукой.
Лицо Андреса выразило весь энтузиазм по поводу возможных поисков вне пределов деревушки, но... в конце концов, если Дана просидит здесь еще один день, она покроется мхом и плесенью, как вон тот угол...
Новое лицо у их стола нарисовалось, как внезапное озарение в болоте уныния, явилось в вихре рыжих волос и бликов на оправе темных очков. Дана сперва удивилась - Гримма она узнала сразу, вот только не ожидала увидеть здесь, в полной... на краю света, в общем. А затем рассмеялась.
- Действительно, приятная встреча, - Дана заложила грифелем страницу записей и закрыла дневник, - какой славный зверь! - она осторожно протянула палец, чтобы мышь могла его обнюхать. - Он меня укусит? Нет?
Предположение Андреаса она тоже сочла логичным - в конце концов, ради чего еще представитель Коллегии мог посетить Кромвельг? Поэтому и не стала ничего говорить на этот счет.
- Дела наши... могли быть и лучше, - Дана прихлопнула ладонью журнал. - Сидим, ждем у моря погоды... так себе погода, кстати сказать. А ваши, господин Гримм?
Дана улыбнулась. Мышонок по-прежнему приковывал ее внимание, хотя сама она мышей предпочитала переводить на опыты, а не дрессировать. Занятно.

+5

5

Фогелю Гримму весело. Фогель Гримм переводит взгляд с одного Тана на другого, быстро, спешно, пока не начинает кружиться голова. Фогель Гримм бодро кивает, понимающе усмехается, удовлетворённо хмыкает и протягивает руку, по которой, как по корабельному трапу, сбегает на стол взволнованный Вошь.

— Не укусит, — торжественно обещает Фогель, растягивая губы улыбкой-леской. — Съест. Проглотит живьём. Если вы размером с ячменное зёрнышко, разумеется! Или со среднего такого комара. Или с выгоревший дотла уголёк. Или...

Вошь смотрит глазками-бусинками прямо на Дану Тан так, что сразу понятно: съест. Обязательно съест. И не подавится.

Любопытно, думает тогда Фогель Гримм. То, что они говорят. Лю-бо-пыт-но.

Слова Андреаса добираются до него будто сквозь плотную дымку, сквозь какое-то марево, какую-то чёртову (ха! Дважды «ха»!) пустоту; но Фогель смиренно хмурит брови в попытке сосредоточиться. Что там? Тени? Ах да, разумеется, тени, и что с ними стало, вроде бы все на месте — вон, одна отходит от ножки стола и удаляется куда-то вглубь, это всё преломление света или ещё какая-нибудь чушь, не правда ли, Кери, не правда ли, тебе ведь известно, как работает всякая тень и всякая...

— Почка, — выдыхает Фогель, глядя Андреасу прямо в глаза. — Правая, правая почка! Это я. Братец мой — какая-нибудь дыхательная-издыхательная система. Лисбет из вивисекторов — селезёнка, Хайнрих — прямая кишка... Это я всё к тому, что сам решил, сам вещички собрал, сам добрался — но мы ведь там, в этой своей Коллегии, как единый организм функционируем! А это значит что? Это значит, что, если я здесь чего-нибудь выведаю, то не просто своему любопытству — всему королевству пользу принесу. Вот такой вот я.

Вдох. Выдох. Тише, милая.

— Скромник.

Вошь тянет лапки к ткани чужой рубашки, Фогель ловит его за хвост и промахивается. Почему? Потому что хвоста нет. Нет хвоста. Мышиное тельце исчезает в рукаве Даны и стрекочет усами почти насмешливо, поглядывая оттуда на весь жестокий, несправедливый, рыжий мир. Весь его мир.

— И всё это, впрочем, довольно грустно, — отзывается Фогель, глядя на Вошь, но обращаясь, по всей видимости, к Андреасу. — Железо, туман... Растения. Растения — не грустно, растения — хорошо, это вы мне потом расскажете, только не сейчас. Попозже.

Он выворачивается из-за стола так же быстро, как появляется за ним, а через пару секунд уже барабанит пальцами по трактирной стойке, привлекая внимание хозяина. Вертит головой, поджимает губы, даже напевает себе что-то под нос — тихо, впрочем. Не разберёшь.

— Милсдарь! — говорит он, будто пробудишись ото сна. — Милсдарь, а подскажите, может нас кто-нибудь в горы проводить? Нас — это вот, троих. Оч-чень хочется. За платой дело не постоит.

Фогель улыбается, как какой-нибудь беспризорник в свой восьмой день рождения («Дожил! Цел! Праздную!»). И, подумав, добавляет:

— Ещё фокус могу показать. Интересный.

+4

6

Уже пару дней Дана с возрастающей настойчивостью приглашала прогуляться. Андреасу эта идея не нравилась. В конце концов, зря, что ли, они платили кровно заработанные деньги этому вечно пьяному бездельнику, Кроули или как там его? Вот именно за то, чтобы он лазал по горам и грязи, а им сообщал информацию только когда будет что сообщить.
Увы, тип как сквозь землю провалился.
Склонному к подозрительности Андреасу все казалось, что тип просто взял и надул их, почему бы и нет. Собрать предоплату, тихо слинять, пропить пускай и треть в ближайшем трактире. Это же проще, чем честно отработать и получить в три раза больше.
Однако, он был вынужден согласиться с сестрой, что сидеть без дела —  еще скучнее и еще менее продуктивно. Дана рисовала какие-то чертежи, за которые получила бы дома не только красную печать «Недопуск» через все изображение, но и выговор с занесением в личное дело. Все-таки Дагорт был свободнее. На них косились, но никто не спрашивал, чем они занимаются, чего хотят и так далее, хотя за спиной наверняка обсудили и посплетничали вдосталь.
А теперь, похоже, их зависшая между небом и землей миссия, сдвинулась с мертвой точки.
Мышь пробежалась по руке Гримма  —  это была явный модифицированный организм, один из тех экспериментов, которые проводили в Дагорте,  —  Андреас бы поймал животное и изучил, но без разрешения это как-то невежливо.
- Полагаю, мы немного покрупнее ячменного зернышка.
Гримм нес что-то странное. Не то, чтобы совсем лишенное логики, но Андреасу вдруг живо представился распятый и разделенный по органам и косточкам свежий труп на железном столе, —  влажное мясное нутро, аккуратно подцепленная кожа, сидит на больших булавках, то же самое —  слой мышц, жира; все, чтобы открыть внутренности.
Немного стало не по себе —  не от мыслей о трупе, конечно же, а о том, что Гримм мог знать, чем они занимались до бегства. Мог? Да нет, откуда…
Здесь, на этом странном острове, люди иногда вели себя непонятно. И даже глава Коллегии исследователей не исключение.
- Полагаю, —  Андреас попытался выкрутиться, —  мы все так или иначе дополняем друг друга. Там, откуда мы родом, общность вообще считается главной ценностью, но… я не могу сказать, что согласен с такой идеей.
«Куда он?»
Гримм ответил прежде, чем Андреас задал бы этот тихий вопрос сестре.
«Проводить в горы».
Андреас вздохнул. Рано или поздно прогулки не избежать, он себя к этому морально готовил и так далее; главное, чтобы результат стоил затраченных усилий. Он сел на свое место, положив ладонь на плечо сестры:
- Что ж, по крайней мере, ты можешь больше не жаловаться на скуку.

+4

7

- Удивительно, что в вашем "организме" нет мочеполовой системы, - фыркнула Дана. - Не слишком-то благозвучно называться прямой кишкой... впрочем, кто-то должен заниматься удалением хлама...
Она быстро переглянулась с братом - предсказуемо, он был несколько озадачен энергией одного из Гриммов, но давно привык ничему не удивляться. А ей Фогель скорее нравился, хотя и скакал мыслью с предмета на предмет, как его мышь - по поверхностям. Дана протянула ладонь и тот юркнул в рукав, щекотясь лапками и усиками. Даже не видя мышиной мордочки, она могла представить, как ходят пушистые мышиные щечки, пока он обнюхивает, устраивается в складках дорожной рубашки.
- Может быть, ты боевая мышь? - осведомилась она, наклоняясь к столу. Мышонок сверкал из рукава глазами, шерстка ощущалась гладкой и шелковистой. - Или мышь-шпион? Если бы у меня было крошечное звукозаписывающее устройство, я сделала бы крошечную сбрую и надела его на тебя... только представь, Андреас, какие перспективы... Что скажешь, малыш? Хочешь стать мышью-разведчиком?
Дана ворковала над мышонком, выманивая его крошками хлеба, что осталось от ужина. Местное "печенье", а скорее, тонкие засушенные кусочки теста, посыпанные семенами растения, что росло здесь в каждом огороде. Местные называли его "горчица".
Гримма как ветром сдуло - его голос доносился уже от стойки. Дана подняла голову, прислушиваясь к громкому его голосу. Вот так неожиданно они нашли спутника - разве это плохо? И да, скуки она больше не ощущала.
Хозяин, коренастый бородатый селянин, прогнал из-за прилавка свою дочь, и на рыжего гостя смотрел тяжело и недоверчиво.
- Не ходят сейчас в горы, - помедлив, заявил он. - Боятся. И вам лучше не соваться, если так-то.
- Мы заплатим, - Дана на некоторое время забыла про мышонка, который выбрался наконец из ее рукава и обратил свое внимание на горчичные семечки, - больше, чем любой из ваших охотников зарабатывает за полгода. - она пожала плечами, обвела рукой полутемный зал. - Если никто не ходит в горы, то... чем кормят семьи?
Горчичными семечками, вот чем.

Отредактировано Дана Тан (2019-06-24 17:43:49)

+4

8

ПАМЯТКА ОТ МАСТЕРА ИГРЫ
С этого момента, когда мастер игры присоединяется к очереди, все ваши слова и решения имеют вес. Поступки, которые вы совершаете, с огромной вероятностью решают не только вашу собственную судьбу, но и судьбы ваших товарищей. Вы все связаны, помните об этом.


Трактирщик смотрит на вас хмуро. Да, именно на вас, Фогель Гримм: пока вы сидели за столом и не трогали никого, с вашим присутствием как-то мирились, но теперь... Впрочем, этот долгий взгляд всё-таки меняется — видимо жадность в трактирщике всё-таки побеждает неприветливость.

— Я Горм. — хмуро отвечает он, продолжая натирать деревянный стол. Стол того гляди заблестит, ведь им Горм занимается уже минут десять. Он того не показывает, но и без ответа ясно как день: стол его волнует только потому что из такого положения разговор чужаков расслышать проще. Девчонки Горма, все как одна крепкие — за исключением, пожалуй, младшенькой — смотрят искоса и улыбаются: то вам, Фогель, то вам, Андреас. Девчонок, видимо, местные правила не сильно волнуют.

— В горы сейчас только дурак суётся. Вы себя-то видели? — он едва удерживается, чтобы не сплюнуть ненароком и одёргивает себя. Грубить гостям — лишиться заработка. Горм прекрасно знает, что кроме трактира у него ничего и не осталось. Жена и та сгинула, одни кости в земле лежат теперь.

Вам приходится ждать. Горму размышления даются тяжело — он смешно «окает» и кряхтит, а потом растирает пальцы, показывая, что хочет за сведения получить какой-нибудь барыш. Когда монетка ложится на стол, Горм даже становится теплее и взгляд его перестаёт быть хмурым.

— Вы же понимаете, мне этих девок бестолковых кормить. — почти оправдывается он и без всякой паузы продолжает: — Выбора у вас немного. Немногие из наших вам дверь откроют, а на порог и вовсе никто не пустит. Но вы можете испытать своё счастье, почему нет? На краю деревни, в доме увенчанном черепами зверей живёт Барг. Раньше Барг таскал в горы чужаков — говорят, они ему хорошо платили. Вот только он потерял недавно в горах сына и стал сам не свой. Кто знает: он и согласиться может, и черепа вам проломить.

Горм неприятно ёжится, словно сам страшится идеи обращаться к Баргу и чешет затылок.

— На другом краю деревни, если подняться по каменной дороге мили полторы, живёт Турга. Баба раньше была хорошая, а потом пропала куда-то. Мать её, мир праху её, говорила что Турга за море поехала. А тут вернулась, вы посмотрите. И привела с собой такую свору собак, что оттудова вонь стоит. Она не слишком-то говорливая, но на чужаков зла не держит. Да и горы знает хорошо — так посудить, она и живёт в них, а к нам только за травой захаживает.

Горм пожимает плечами и одним взглядом отгоняет вас обратно. Разговор окончен, больше вам ему сказать нечего.

Теперь пришло время выбирать.

БАРГстарый охотник, потерявший сына где-то в здешних горах

ТУРГАсвоя, но в то же время чужая — хозяйка собачьей своры

* если вы хотите ускорить процесс и добраться до выбранного проводника следующим постом, вы можете обратиться к мастеру игры за необходимыми описаниями местности или другими деталями.

+5

9

— В горы сейчас только дурак суётся. Вы себя-то видели?

Видел ли! Себя!

Фогель встряхивает сочной шевелюрой, улыбаются Горму уголки губ. Как же, как же! Дурак дураком, и с луны соскочил. Всего только на прошлой неделе — ряд карт, насмешливый взгляд гадалки, и все трое однорубашечных — джокеры, шуты с дурацкими бубенцами. У него в голове — такие же бубенцы, только громче, сильнее, у-бе-ди-тель-не-е. Каждый — колотится ядовитым жалом в виски.

Доброе соседство.

Фогель поджимает губы, перекатывается с пятки на носок, с носка на пятку, кивает и улыбается невпопад. Потерял сына? Великолепно! Черепа животных? Какая прелесть! Пропала-поехала-привела. Вернулась — не вернулась. Она — не она. Фогель-то знает, каково это — не возвращаться.

Он замирает неожиданно, будто громом поражённый. Роняет куда-то всегдашнюю кривенькую улыбку, теребит пуговицу жилета и ведёт плечом. Свора собачья. Слышишь, Кери, свора. Оно ведь как было (помнишь, брат?): выпустили целую стаю ненароком, одичавшую, злую, потому что одиннадцатое число дождей — злое число. И не было бы у глав Коллегии первого сына, если б не второй. Загрызли бы. Насмерть. Вот вам и будущий Мастер Мёртвого — маленький мальчик, съеденный сворой диких собак, разлёгшийся посреди тропинки.

Вставай, Кери, просыпайся. Пора домой.

Фогель звякает пригоршней монет о стойку, салютует Горму весело и машет приветливой ладонью каждой из его дочерей. Где-то пищит Вошь. Тоже, небось, прощается.

— Собаки, — говорит он Танам, скрывая тяжёлый взгляд под стеклом очков. — Хорошие люди держат собак.

И ступает прочь муштрованным шагом.

❖ ❖ ❖

Он перебирает воспоминания дрожащими руками всё время, пока они держат свой путь. Вот испуганное лицо его старшего брата, ещё ребёнка, крошечного такого, смешного. Вот псы, вот их крепкие челюсти, вот вязкая слюна один к одному с кровью — совсем близко, рядом совсем. Вот его собственные руки, которыми он — дитя — обнимает грязную шерсть.

Звери покорны воле Мастера Живого.

Чуют своего? Чуют.

Когда-нибудь и он так же напугает родную кровь. Надвое перекусит.

Тощие морды вырастают перед ним стройными, голодными, дикими рядами — и Фогель щерится в ответ. С симпатией. Почти мечтательно. Славные, славные звери в своём славном заключении. Братец бросился бы пересчитывать, а Фогель знает число наверняка — много. Ровно столько, сколько должно быть.

— Дама и господин, леди и джентльмен! — Взмах руками, ухмылка навыкат, уже человечья. — Поглядите только на местные обычаи — всё как у людей! У этого места есть свои стражи, и эти стражи сторожат свою сторону изгороди. Но как вам понравится такой вариант: это не псы заперты на псарне, а мы заперты, отрезаны от их мира от столба до столба, потому что — ну! Потому что так уж заведено.

А ещё яма.

Фогель тянет носом воздух и подходит к ней, ближе, ближе, заглянуть бы.

Прячет ладонью пёсий оскал. Таится.

+5

10

«Собаки».
«Не спрашивай меня ни о чем», —  именно такое лицо сделал Андреас, когда они выдвинулись к указанному дому. Тут надо отметить, что решение доверить Гримму, кого из проводников выбрать, казалось более или менее логичным. В конце концов, Гримм —  местный, здесь родился, здесь вырос, не в этой деревне, конечно, но все же  более «свой» чем они, чужаки, которые не всегда даже понимают все сказанное.
Собаки, да?
Андреас ведь правильно понял?
Хорошие люди держат собак. А плохие?

Путь был относительно долгим —  деревня небольшая, зато камни то норовят выкатиться под ноги, то склон ведет резко вниз или вверх. Это ведь еще даже не горы, местные на все эти препятствия вообще не обращали внимания. Добрались до одного из домов, до вырезанной из камня лестницы.
Андреас видел эту штуку и даже поднимался в один из первых дней, но дальше отчего-то не пошел. Собак он не боялся —  животные как животные, если не болеют водобоязнью и не норовят вцепиться тебе в глотку, то довольно полезные и даже милые существа.  Просто не любил приходить в чужой дом без дела.
Он задержался вверху —  переводил дыхание после подъема, но еще и вгляделся, вслед за Гриммом, в существ. Целая псарня, по виду —  оголодавшие и довольно блохастые существа; то ли дело в столице аристократы и их домашние любимцы, сытые и гладкие.  Эти же как будто привыкли добывать пищу самостоятельно.
- Мне кажется, что этих собак не кормят, —  поделился своими соображениями Андреас. —  А еще, по-моему, мы узнали судьбу той самой пропавшей козы.
Он немного поморщился. Тянуло падалью, собаки любят пожирать слегка подгнившее мясо. Вполне вероятно, что хозяйка отвязывает своих зверей по ночам, а они идут охотиться.
Зачем-то он схватил за руку Дану.
В тот самый момент когда Гримм потянулся всем своим долговязым худощавым силуэтом к яме где, вероятно, нашла свой последний приют  злосчастная коза,  вернее, ее бренные и наверняка хорошо обглоданные кости, но зачем, в самом деле, туда лезть?
Отчего-то Андреас решил, что и Дане захочется сунуться к этой злосчастной яме.
Отчего-то ему эта идея не нравилась.
- Мы пришли за провожатым, —  напомнил он.

+4

11

Мышонок остался в ее, Даны, нагрудном кармане. Она хотела было вернуть зверька владельцу, но тот, заявив, что из двух проводников он выбрал того, что с собаками, развернулся на каблуках и двинулся прочь с такой прытью, что им с Андреасом только и оставалось, что схватить свои вещи и почти что выбежать прочь за длинноногим Гриммом - а тот, кажется, вовсе не заботился о том, поспевают ли за ним Таны или нет.
В те несколько минут, которые они потратили на преодоление указанного трактирщиков расстояния, Дана успела порадоваться тому, что они оба были одеты по-дорожному - не собьют ноги в кровь на каменистой дороге,
Лично Дана ничего против собак не имела. Не была в восторге, разумеется, и никогда не приставала к родителям с просьбами завести щеночка или котенка. Позже животных стала рассматривать как обьекты для опытов. Но представить, чтобы кто-то захотел держать целую свору просто потому что... потому что хочется - это было за пределами её интересов. Андреас, кажется, тоже был не в восторге.
Дана сжала в ответ его руку.
- Если бы я увидела это в городе, - негромко сказала она, - то подумала бы, что владелец охраняет какие-то секреты...
Какие могут быть секреты в лачужке на отшибе? Может быть... примерно такие же, какие в полуподвале родительского дома, во внешне благопристойной лаборатории двух ученых?
Из ямы тянуло разложением. Дана повела носом и укоризненно взглянула на брата - тот, кажется, решил, что она полезет исследовать ее. Вот еще. На дне этого рва, кроме парочки черепов диких (и может быть, не очень) животных, и остатков гнилой плоти вряд ли найдется что-то интересное. А даже если и найдется - вряд ли это их дело.
- Эй! - повысила она голос, ища глазами хозяйку. Некоторые псы залились лаем. - Есть тут кто?

+5

12

Собаки не отрывают от вас взглядов. Сначала вы улавливаете обыкновенное подозрение — они ходят, принюхиваются, окружают вас со всех сторон. Потом — вы замечаете в их взглядах злобу. Вам тут не рады: для вас это, конечно, не новость. В этой проклятой и богами забытой деревне словно бы все не от мира сего. Если люди провожают вас тяжёлыми взглядами, разве странно то что и собаки смотрят на вас очень похоже? Всё это можно объяснить: ровно до тех пор, пока в глазах собак не появляется голод.

Он настолько очевидный, что запах разложения будто усиливается, бьёт в ноздри. И мысли, должно быть, приходят в голову совершенно нелепые: как бы не оказалось, что кости в яме — останки таких же незадачливых исследователей.

Так или иначе, собаки не приближаются к вам, а на том месте, где вы только что прошли усаживается самый большой пёс из всех. Рыжий гигант с янтарными глазами смотрит на вас оценивающе. И вы постепенно понимаете, что развернись вы назад — он не даст вам и шагу ступить.

«Мы пришли за провожатым» — уверенно говорите вы, Андреас Тан.

— И вы нашли его.

Вам отвечает женщина. Голос у неё хриплый, но не грубый. Она выглядит довольно молодой: может, лет на тридцать шесть, сложно сказать наверняка. Лицо у неё немного обветренное, губы потрескавшиеся и какие-то совсем посеревшие — не от холода ли? — а одежда, пусть она вся замотана какими-то грязно-жёлтыми тряпками, лёгкая. В такой одежде высоко в горах только замёрзнуть насмерть, но женщина даже не дрожит. Она держит в руках тряпку, уже почерневшую от высохшей крови и стряхивает с ладоней гусиные перья.
Турга смотрит. Её глаза, раскосые, как у жительниц южной оконечности материка, гуляют от одного чужака к другому. Чужаки, чужаки — она пробует это слово, перекатывая его на языке как леденцы, что подарил ей проезжающий мимо торговец в обмен на ночлег и не понимает его смысла. Все они — чужаки, даже местные с их дурным нравом и грубыми лицами.

Грубые лица, такие же руки и уж тем более характеры — весь Кромвельг огрубел давным-давно. И она вместе с ним: ещё с самого своего рождения.

Турга даже не думает о том, что могло быть как-то иначе: не привези отец её мать с материка, она могла бы родиться в месте, где даже зимой цветут апельсиновые деревья и кожа от загара становится почти что оливковой. Турге нравится тут, она любит своих собак: от самой мелкой паршивой дворняги до лохматой рыжей твари, охраняющей подступы к её обветшалому дому.

Собаки заменяют ей семью, что местные как в шутку похоронили под ямой с костями. Похоронили, пока она скиталась по далёкой родине матери и бежала от Пустоты, подстёгивая загнанную и худую лошадь.

Турга смотрит. Тот, у которого волосы отливают огненной рыжиной — хитрый, как змея. Говорят, все змеи живут в песках, в своих замках из сухого камня и раскалённого металла, но то — ложь. Нет, змеи — не рисунок на цветастых гербах. Они живут в душе, скручиваются клубком, чтобы забраться под одежду пока ты спишь.

Тот, который добродушно скалится, змея с рыжими пятнами на чешуйчатой коже — опасный. Турга хмурится и раскусывает леденец и её рот тут же наполняется осколками: сладкими и пахнущими кровью. Когда она сплёвывает на руку, то тут же выкидывает всё прочь. Злится, засыпает носком сапога из дублёной кожи.

Другой, которому Турга отвечает, выглядит смешным. Невыразительный, не очень высокий, плохо сложенный. Будь она больше местной чем чужой, назвала бы его свиньёй. Но Турга не зовёт. Она знает: таким как он тяжелее всего в горах. И его мужество одобряет коротким кивком.

А потом Турга замечает женщину. Она почти того же роста что и сама Турга, того же телосложения. Волосы убраны, не слишком опрятно, взгляд — пронзающее насквозь копьё. Черты у них не как у местных и после секунд тридцати раздумий Турга решает, что эти двое прибыли откуда-то из-за моря.

Сначала она думает, что эти двое ей нравятся. Потом решает: всё равно. Нравятся или нет, надолго они не останутся. Уйдут, как и все.

— Не одним вам горы любы. — охотно отвечает Турга чужакам и наклоняется, чтобы потрепать по загривку измазанного грязью пса. — Другой приходил. Пах яблочным сидром и острой душевной раной. Ушёл и не вернулся больше. Не его ли вы ищите?
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+5

13

Совместно с Даной, про очередность договорились.

- Это просто собаки. Они неопасны.
Андреас сказал это для Даны, по-прежнему держа сестру за руку, но те, кто знал их давно —  или просто легко «читал» отношения других людей, —  мог бы понять: он действительно пытался защитить сестру, и это же добавляло уверенности в собственных силах, помогало не чувствовать собственный… ну ладно, не страх. Опасение. Неприятный такой холодок по спине.
Псы смотрели так, словно собирались напасть и сожрать. Как назло, с собой ни палки, ни чего-то тяжелого, чем можно отбиваться. Одежда, впрочем, плотная, сапоги тоже. Отобьются.
Гримм ухмылялся —  боялся ли он? Трудно сказать. Псы не самые страшные твари по сравнению с теми, что обитали в Дагорте — вивисекторы приручали и изменяли, —  но если ты утонешь в луже, а не в пучине моря, то ты все равно утонешь.
Рыжий вожак провожал неприятным взглядом хозяина, который был готов в любой момент вцепиться в глотку.
Женский голос прервал андреасовы размышления о том, что им делать, если псы все-таки кинутся.
Он почему-то ждал, что провожатая будет старше. Та же оказалась примерно их возраста, только одетая, как нищенка в порту. Кровь и гусиные перья, —  видимо, собиралась кормить собак или готовила еду себе. Женщина не выглядела дружелюбной и милой, но кто в этой деревне вообще был дружелюбным и милым?
- Вы Турга? - Андреас улыбнулся. —  Мы действительно пришли за провожатым. И да… вы знаете человека по имени Кроули? Вполне вероятно, именно он и пах сидром.  Но мы ищем не его.
Куда и зачем отправился неудачливый осведомитель —  не самое интересное.
Дана нахмурилась и постаралась аккуратно высвободить свое запястье из хватки брата. Временами чрезмерная забота Андреаса бесила, особенно при посторонних. В конце концов, из них двоих именно Дана умела владеть оружием. Энди лучше владел языком… возможно, в возможной конфликтной ситуации с агрессивной собачьей сворой и недружелюбной ее хозяйкой им понадобится и то и другое.
- Увидеть “человека, пахшего сидром”, мы бы тоже хотели, - добавила она, - но мой брат прав, нам нужен кто-то, кто проводит нас туда. - Дана кивнула куда-то вверх, где, затянутые туманом, возвышались упомянутые горы. - В деревне говорят, с тех пор, как там появилось нечто, охотники боятся уходить далеко. Нам нужен тот, кто не боится. Мы ведь пришли по адресу?

+3

14

«Нам нужен тот, кто не боится», — роняет Дана, и ухмылка возвращается на законное место. Лицо Фогеля Гримма без ухмылки — всё равно что пустыня без песка. Ни то ни сё. Ни рыба ни мясо. Не идёт к нему ни испуг, ни злость, ни благоговение; в церкви он — что выпрыгнувшая на сушу рыба, птица без клюва, пёс без зубов.

Нелепый.

Открывает рот — вот-вот начнёт, запоёт, заболтает, посыплются на землю круглые, как бисерные шарики, слова...

Или нет.

Закрывает. Улыбается. Смотрит; куда-то в землю, где пропали пропадом леденцовые осколки, затем — резко вверх. Чужое лицо — всё равно что песчаная галька, выброшенная на берег холодной водой. Нет-нет да попадётся какой-нибудь особенно острый осколок, взрежет кожу. В детстве таких не зовёшь поиграть в салки, знаешь — не осалят, так по самый локоть откусят, и не поморщатся.

Но ему весело.

Ребёнком Фогелю всегда казалось: он ведёт.

Фогель обходит Тургу по кругу, неторопливо, размеренно, будто оценивает чертёж только-только вступившего в Коллегию новичка — впрочем, довольно талантливого. Всё это страх как любопытно. В Гнезде часто принимают чужаков, но таких — никогда. Или, может, просто не видел; он ведь тот ещё домосед, всё сидит в своём инсектарии и ждёт, пока комары до мяса доберутся, до самых костей. А тут — все кости наружу. Вон, на самом земельном дне лежат. Улыбаются.

Кажется, будто бежит по спине неприятный, сумрачный холодок — ан нет, это Вошь держит дорогу домой. Дурной, приставучий, усатый. Он ворочает цепкими лапами рыжину, пробирается по плечу, по руке, застывает в ожидании и шевелит ушами.

— Брысь, — говорит Фогель Гримм.

Тенью падает в карман серое тельце.

Он обводит взглядом собак, пряча восторг где-то между, но в середине, в сплетении — солнечном, кажется. Бояться и не думает; не нужно быть вивисектором, чтобы знать: эти без команды не прыгнут. Не было команды. А будет — ну так что ж!..

В салках это значит — сжульничать.

— А как оно, за морем? — спрашивает Фогель Гримм, глядя мимо Турги, как будто их, Тург, здесь не одна — двое.

И чувствует, как топорщит усы из кармана любопытный Вошь.

Отредактировано Фогель Гримм (2019-07-05 02:23:20)

+4

15

Турга удивляется. Она не умеет как прочие не подавать виду: брови её подскакивают вверх, а руки перестают счищать перья с кожи.
— Другая Тургой не назовётся. — отвечает она вполне вежливо и немного недоуменно, а после — осматривает все свои владения. Собаки ведут себя странно: одна из них ходит, принюхивается к рыжему, рычит. Турге видно — хочет укусить, но она и пальцем не шевелит, только наблюдает.

— Лица у вас хорошие, чистые. Улыбки как литое золото, да только местным так не улыбайтесь. У них рты завистливы и жестоки, а кулаки тяжелее любых камней. — Турга и сама не знает, с чего вдруг это кажется ей таким важным. Она снимается с места как корабль поднявший якорь и делает по два шага: в одну сторону, а потом ближе к гостям. Гости — теперь видно что они вовсе не шутят — держатся вместе и только чешуя третьего блестит. Тот держится особняком. Турга чует: не с ними он. Пришёл с другой целью.

Ей любопытно: с какой?

Она одаряет его своим вниманием, поворачивает за ним голову. Чувствует обман: как обманывали её в детстве ушлые торгаши в переулках. Но этот к торгашам не имеет отношения. Другое лицо, другой оскал, взгляд другой. Взгляд этот Турге не нравится: он как сквозь неё смотрит.

Под взглядом рыжего змея Турга чувствует себя нагой. Ей истово хочется обнять себя, спрятать руками каждый свой изъян.

— Кроули? — повторяет Турга, отвлекаясь. Собаки подходят, подставляются под руку. Самая маленькая сука лижет пальцы, собирая гусиную кровь. — Имени он не называл. Не мне, но, может, Баргу.

— Горы встревожены, ветер злится. Сейчас плохое время, чтобы гневать их ещё больше. Но вы правы, мне и самой туда нужно. — Турга как опомнившись прячет локти за тканью. Стоит ей подойти ближе: запах смерти становится сильнее, сливается с вонью из ямы. Она чует хорошо и поджимает губы. Думается ей, вдруг у гостей нюх не такой чуткий?

— Коли вам не страшно, я вас проведу. Но не сейчас, а утром. — Турга собирается отойти, открывает двери в свой дом, приглашая гостей. Внутри у неё почти что хлев: одна комната от другой отделена соломенной перегородкой, а вместо кроватей только подстилки. Но места на всех хватит, пусть и придётся потесниться.

На открытую дверь одна из собак скулит, а Турга цыкает на неё, чтобы молчала.

Вопрос застаёт её врасплох. Турга зубы сжимает и смотрит упорно в сторону, чтобы никто не приметил её злого взгляда. На её руке, залатанной тряпками, тихо звенит цепочка — колеблется на ветру как напоминание. Турга бы и рада забыть, да не в силах.

— За морем царство тления, но не тишины. — отвечает она нехотя и от воспоминаний отмахивается. — Немногим лучше чем здесь.


♦ когда Турга подходит к вам ближе, запах разложения становится сильнее.
♦ вы можете согласиться переночевать у неё или вернуться в таверну.
♦ одна из собак кусает и тянет вас за штанину, Фогель Гримм. Ничего серьёзного, но никакие потряхивания не заставят её отступить.
[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+6

16

* совместно с Андреасом

Гримм двигался быстро, и одновременно плавно —  его бесхвостый мышонок вернулся к хозяину, а еще тот успел обойти Тургу, взглянуть в ей в лицо,  и все это вроде бы не слишком торопливо, но от странных телодвижений начинала кружиться голова. Лучше сосредоточиться на проводнице.
Турга подошла ближе; от нее резко пахло гнилью —  даже сильнее, чем от ямы с костями. Андреас не морщился, в конце концов, они с сестрой привычные, ему подобный сомнительный аромат даже не испортил бы аппетита. Хотя можно понять, за что местные не любят ее…
- Ну, вот мы пришли к вам. Кроули исчез, а мы хотим узнать то, чего не получилось у экспедиции. Вы ведь знаете, что сюда уже приходили из города? Мы надеемся, что у нас получится лучше.
Андреас переглянулся с сестрой. Оставаться здесь ему не хотелось, и к счастью, отыскалось пристойное объяснение, почему:
- Нам нужно подготовиться. Одежда, еда, приборы… —  Андреас имел в виду не в последнюю очередь арбалет Даны.   

Всю тоску ожидания последних дней как рукой сняло.
Сейчас Дана и сама задавала себе вопрос, почему они раньше не додумались поискать Кроули, или пойти в горы самим. Фогель, неугомонный, явился тем самым катализатором, запустившим химическую реакцию, теперь не остановить, пока не выкипит до дна.
Турга ведь нездешняя, внезапно подумала Дана, за убогими тряпицами рассмотрев ее, наконец, и уже готова была спросить, а что же с ее именем (или оставить вопрос на потом), когда Гримм опередил ее своим вопросом. Пусть и не об имени.
Ответ “за морем царство тления” отозвался болезненным уколом поддых - пусть они с Андреасом и могли только гадать, что случилось с их родиной (да и конечно, вряд ли Турга говорила об Индарской республике), но мельком пронеслась мысль: там ничего больше нет. Пустота. Тени. Вместо целого материка, вместо их дома. Дана попыталась представить ничто вместо родительского жилища, но это оказалось так трудно - ничто не обращается в ничто, и не возникает из ничего! И не смогла. В ее представлении дом стоял посреди нигде, по-прежнему с аккуратным заборчиком, дорожкой, выложенной камнями, чистыми занавесями. В подвале больничный запах (они пытались побороть отторжение тканей, но получалось так себе) перебивался запахом машинного масла…
Дана ощутила этот запах разложения как наяву, и не сразу сообразила, что это Турга - она подошла ближе, и этот запах, как из ямы, мимо которой они прошли недавно, как из контейнеров, куда они сваливали части тел, чтобы уничтожить после кислотой - или сжечь.
С большим усилием Дана удержала себя от того, чтобы не отшатнуться. Андреас бы не понял. Никто бы не понял. Да и запах был не такой уж сильный.
- Спасибо за приглашение, - Дана задержала взгляд на внутренности дома, и взглянула в лицо хозяйки. Минутное замешательство прошло, сейчас ее лицо не выражало ничего, из чего можно было бы сделать вывод, что Дане не нравится бедность обстановки, или псы снаружи, или волнует запах… - Мы с братом лучше вернемся в таверну и придем рано утром.
Она перевела взгляд на Гримма - что он-то думает? Одна из дворняг Турги прихватила его за штанину, удерживая вроде бы и без злобы, но крепко. И на секунду Дана представила, что им троим никуда не деться - останутся здесь…
Да какие же глупости!
Дана зло тряхнула головой.
- Отзовите псов, - резковато произнесла она. - Нам нужно пройти.

“Нет никаких теней. И Пустота эта… наверняка все пройдет”.
Андреас убеждал себя в этом настолько хорошо, что сам верил; благодарность странному “явлению” за то, что можно не бояться наемных убийц и карателей сменялась страхом, в котором они не признавались даже друг другу.
Страх был вроде этой собаки.
Которая вцепляется без предупреждения.
Он снова попытался улыбнуться, Дану едва не схватил за руку - ага, не столько “защищая”, сколько в поисках защиты… но в этом бы тоже себе не признался.
- Надеюсь, ваши собаки больше не будут нападать.

Отредактировано Дана Тан (2019-07-06 23:35:25)

+3

17

Оно ведь как обычно бывает? Если столичный учёный, то сразу и ручки белые, и манеры отменные, прямо фу-ты ну-ты. Но Фогелю ведомо: запах — это ничего. Запах — жизнь. Что естественно, то не безобразно, не бесполезно и смысла определённо не лишено.

Фогель задумывается, стучит пальцем о палец, поддевает хмурых Танов уголком губ и текучей ухмылкой. Не слушает. Вспоминает. Метод известный, братец научил: если кажется что-нибудь, не уповай на интуицию. Разложи на составляющие, как труп: вот правый надпочечник, вот длинный, непропорциональный позвоночник, вот мозжечок — разложи и подумай. Как следует подумай. Не торопясь. Спешка — главный порок Левого.

В детстве они ставили галочки, собирали себе стаю. Вся жизнь их — в этих пыльных межстраничных перьях да перепонках меж крыльями. Клёкот безвинной детской игры.

Фогель переводит на Тургу взгляд.

Не дрожит. Галка. Губы бледны и серы. Галка. Мертвечиной и гнилью несёт. Галка. А три галки — это, как известно, уже стая. Заклюют и не поморщатся. Вывод простой. Фогель — Мастер Живого; но чтобы живое от мёртвого отличить, можно и вовсе не слыть никаким Мастером.

Таны волнуются. С ноги на ногу переступают, в мелких морщинках на не-таких-уж-близнецовых лицах — отказ. Да, верно, очень верно, очень правильное и весьма своевременное решение — уйти. Живой — он ведь мёртвому не товарищ, не брат; а братство да сестринство этим двоим — что шмат хлеба к обеду. Привычка и её крепкие челюсти; Фогелю они видятся жёлтыми пёсьими клыками. Не зря.

Когда эти клыки сжимаются где-то внизу, на лице вырастает восторженная улыбка от уха до уха. Пре-лесть. Мёртвая Турга и её свора. Сюжет для сказки на ночь — жестокой, правдивой, молоко с кровью (или всё-таки кровь с молоком?).

Фогель останется.

Он сгибается пополам, пробует жёсткую шерсть на ощупь — дастся ли? — и ворочает в голове чужие слова, как тяжёлые камни. Царство тления, не тишины. Не тишины, но тления. Скребётся в кармане всегдашний Вошь.

— Ага, — говорит Фогель. — Да. Да-да, с утра, с самого утра и встретимся, двое тут, двое там — а то ведь меня слишком много для этого старого, тёмного; для трактира, словом. Никогда не любил трактиров. Говорят, там людей съедают живьём, а потроха в похлёбки кидают, представляете? Прямо к картошке. Страшно, аж жуть! «Антисанитария». Это брат так говорит. Не я. Я таких слов не знаю.

Таны друг друга держатся, Фогель мигает им правым глазом — не видно за тёмным стеклом. Глядит в уходящие спины, а обращается — к Турге, плечом ведёт, ладонь с ладонью смыкает.

— За морем, значит, не тихо; а в горах? Что-то не так в горах. Ты-то, верно, знаешь — вот и нам бы узнать не помешало. Узнать, как знакомое лицо в толпе, как собачью кличку, как имя ребёнка... И каково это — мёртвыми ногами по земле ступать? Не больно?

Вдох.

— А то ведь я врач. В некотором роде.

Выдох.

Без улыбки — поклон головой.

+5

18

Heilung — Norupo

Турга молчит. Порывистый ветер хватает пыль из под неё ног, уносит грязь и собаки все как одна воздевают к небу головы. Они поднимают вой, перекликиваясь с громом, рокотом разносящимся выше в горах. Рокот приходит к деревне диким мурлыканьем: не то довольным, не то грозным и Турга переступает с ноги на ногу. Шаркает подошвой по камням.

Ей не нужно давать команд. Она цокает языком, а собаки расходятся, разрывая магический — порочный — круг. Рыжий зверь обдаёт близнецов долгим взглядом, а после падает к ногам хозяйки.

Все собаки сбиваются в кучу: укладываются вместе. Бесформенной грязной тушей они смотрятся издалека. Метаморф. Монстр.

Туша дышит тяжело: тела вздымаются и опадают, будто ветви старых деревьев в мёртвых ущельях. А Турга смотрит, не отрываясь. Женщина говорит — «отзовите псов» — и она отзывает. Она говорит — «пусть не нападают больше» — Турга качает головой. Она не разрывает договорённость голосом, но смотрит с нежностью на своих собак.

Собаки, хоть трижды они преданы, сами хозяева своих судеб. Они вольны идти куда захотят, охотиться на тех, на кого захотят. Пусть собаки решают сами: Турга не может дать им такой приказ.

Двое уходят, один остаётся. Турга вздыхает глубоко: горный ветер, холодный как зимняя стужа заполняет её лёгкие. Она поворачивается к нему, плотно смыкая серые губы. Она больше не кутается, не запахивается, не оправляет свою одежду: а ветер разматывает её как плохо сведённый узелок.

Турга чует — всё чует, даром другие думают что она слепа и глупа. Даром думают, что глуха она к их словам.

— Не слуге матери монстров спрашивать о таком. — молвит она наконец, подпуская рыжего человека ближе. Аромат разложения растекается по земле, будто пытаясь её отравить. Он въедается в землю, въедается в кожу, но Турга так привыкла к нему, что уже и не спорит. Пусть будет так — решает она, а собаки наблюдают за нею пристальнее чем за гостями.

Собаки смотрят на Тургу плотоядно, но она стойко выдерживает этот взгляд. Пусть считают её заложницей в собственном доме и собственном теле, пусть — она сама считает себя хозяйкой.

Душа её всё ещё во власти этих диких гор.

Турга подпускает и сама ближе подходит, опуская рыжему человеку на щёку ладонь: гладит холодными пальцами, а в глазах её — великое сожаление. Не о человеке она страдает и уже не о себе. Цепочка звенит, привлекая к себе внимание и Турга хотела бы заплакать, да не может. Ничего не может — от бессилия кровь стынет в жилах.

Она опускает ладонь и заходит в дом, оставляя дверь нараспашку открытой.

Заходи, будь как дома — значит то в здешних краях.


А ПОТОМ НОЧЬ ПРИХОДИТ К ВАМ, ФОГЕЛЬ ГРИММ

Внутри дома горит яркое пламя костра и Турга сидит к нему слишком близко. Ей кажется, так должно быть тепло, но она всё ещё чувствует как ветер холодный ласкает ей кожу, а гром воет среди вершин. Она поднимает к гостю голову, думает. Ответы ей шепчут искры и треск поленьев в рыжем пламени.

В пламени рыжий цвет его волос становится кровавым.

Кровь у его матери, впрочем, цвета остывающего солнца: того, что в зеркале он видит каждый день. Ведь каждый же день столичные в зеркало смотрятся, так?

Турга поднимается со своей соломы: её тряпки волочатся за ногами. Залатанная кожа горит диким пламенем, языческим пламенем — здесь, в краях, куда не добирается власть Семерых.

Она подходит, опускаясь рядом, хватая пальцами копну волос, оставляя ладонь на затылке.

— Что стало с тобою, Фогель. Что с тобой сделала мать чудовищ? — Турга смотрит с сожалением. — То же она сделает с тобой, что со мной сотворила.

Турга открывает руки и плечи, кожу трещинами покрытую.

— Отрекись. Останься.

Не говорит: «как я когда-то осталась».

ПОЦЕЛОВАТЬ ТУРГУеё рот, серая прорезь на коже — прямо перед вами

ОТТОЛКНУТЬ ТУРГУвсе слова её — могильные черви в истлевшем теле

♦ вы видите что Турга не испытывает к вам никакого влечения: но она так близко, что касается вас своими волосами, своей кожей. Её глаза не блестят призывно, на губах нет блестящей влаги. Рот её — сухой и прохладный.
♦ вы слышите шум, который приносит ветер. Крики откуда-то издали и рычание собак за стенами шаткого дома.


А ПОТОМ НОЧЬ ПРИХОДИТ К ВАМ, АНДРЕАС И ДАНА ТАН

Все приготовления остаются позади. Вы собираетесь, а потом пораньше ложитесь спать. Разумная предосторожность: кто знает, сколько вам завтрашним днём придётся пройти?

Перед сном дочь трактирщика, недовольная и злая приносит вам поднос с питьём и говорит что то — от отца. Она требует, чтобы вы выпили хоть по глотку и уходит лишь добившись того. На вкус — простое парное молоко. В этих краях этот жест — благословение перед дорогой к вершинам.

Так вам говорят.

А среди ночи вас будит шум. Ваши головы болят и кружатся, но это никак не помешает вам ходить. Не помешает и выглянуть сквозь приоткрытые ставни.

К таверне отовсюду стекаются факелы. Вы слышите гневные крики, кровожадные крики. Вы слышите как копья отбивают по грязной земле злую песню.

За вами ли идут? Вестимо — за вами. Но вы всё ещё можете выбирать.

РАЗГОВОРвы пытаетесь завязать с местными диалог

ПОБЕГгде-то там — Фогель вас ждёт

♦ покинуть свою комнату вы можете через дверь, а потом направиться в кладовую: через кухню, ведь в кладовой есть чёрный ход.
♦ покинуть свою комнату вы можете через окно, но высота не так мала — чтобы не подвернуть себе ноги вам придётся постараться. Диапазон успешного действия при прыжке: 9-20 (Дана), 13-20 (Андреас).

[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+3

19

Когда они обсуждали этих «теней» с Даной, оба выдвинули по несколько версий. Андреас в мистику не верил, легендарную Пустоту считал каким-то странным явлением, а купол, якобы созданный местным королем, неким феноменом, который им никто не объяснит, но разве рядовому обитателю Дагорта протезы, служащие продолжением руки или ноги, которые делала Дана, или его собственная способность вскрыть грудную клетку или череп, удалить оттуда источник боли, зашить и вернуть человека к жизни, не показалась бы магией?
Андреас не верил в магию, в богов, добрых или злых.
Обитатели Кромвельга не любили Тургу —  и сейчас он понимал, почему; собаки как будто превратились в единую тушу, срослись шкурами и мясом, кость к кости, словно некий конструкт, собранный из меньших —  это было немного похоже на их с Даной эксперименты, настолько, что Андреас быстро отвел взгляд, как грешник, которому указали на его грех.
Словно она знала каждого, словно была способна заглянуть в душу, и даже сама гнилостная вонь —  отражение окружающей гнили.
Чушь… собачья, вот именно. Турга не могла ничего знать. И Гримм тоже — а если бы и знал, этот странный человек явно не тот, кто донесет Инквизиции, если Андреас что-то понимал в людях.
«Тени. Нет никаких теней».
И Пустоты нет.
Ничего страшного. Все имеет объяснение. Они найдут его.
С тем они и вернулись в трактир, и там их ждала еще более напряженная тишина, которая разрешилась принесенным напитком. Это было молоко, козье молоко. Им  пришлось сделать по глотку, чтобы женщина отстала.
Сон был ударом по голове. И прервался шумом.
Андреас подскочил на кровати. Он был одет; они собирались выйти рано утром и не раздевались, и, несмотря на головную боль и головокружение —  словно с похмелья, — понял, что происходит.
Люди за ними пришли. Нужно уходить.
Очевидный вариант —  через окно, но…
Он виновато посмотрел на сестру, ненавидя ощущать себя обузой и помехой, но —  даже если удастся не переломать ноги, слишком тяжел и от него будет чересчур много шума, местные услышат даже сквозь мерный перестук вил, которые они притащили с собой. Чтоб их всех побрали   темные боги, в которых Андреас по-прежнему не верил и не хотел верить.
Еще можно через черный ход. У Даны есть арбалет. Он же достал из вещей большой нож, которым обычно резал что-то твердое, вроде корней и луковиц цветов. Кивнул Дане: мол, да, твой брат неповоротлив и неуклюж, но все-таки сможет защитить, примет на себя первый удар, и сумеет ответить. Даже если нож выбьют, Андреас способен сломать человеку руку —  или свернуть шею, —  без всякого оружия.
Он не хотел драться. И не хотел бежать. Во  имя всех вождей, богов и кого там еще; они удирали однажды, как крысы от кота, но почему —  снова? Этим людям они не сделали ничего дурного.

Отредактировано Андреас Тан (2019-07-07 21:43:04)

+5

20

"Терпеть не могу молоко"
Дана морщится, когда дочка трактирщика сует ей под нос кружку с насыщенным запахом. Она несколько минут уговаривала их сделать "ну хоть по глоточку, на благословение перед дорогой", и Андреас уже делал страшные глаза, мол, хотя бы сделай вид, что пьешь, иначе она тут всю ночь простоит. Если бы не брат, старательно улыбавшийся и умасливавший каждого грязного дровосека, Дана захлопнула бы дверь перед ее носом, но Энди, вежливый до зубовного скрежета, без слов просил ее о том же.
Ну ладно уж...
"Странно", - думает Дана, беря кружку и делая вид, что пьет. Девушка, обходившая их все эти дни по широкой дуге (как и большинство местных, впрочем), вдруг озаботилась благословением?
Когда та уходит, Дана выплевывает непроглоченное молоко в умывальник.

Ночью они оба проснулись от нехарактерного для этой местности шума, как будто под окнами собиралась большая толпа. Дана, приподнявшись на кровати и выглянув в окно, сперва не поверила своим глазам, вооруженная вилами, освещенная факелами группа людей выглядела весьма недружелюбно, и...
- Они как будто пришли жечь ведьм, - заметила Дана, обернувшись к брату. Она проснулась немного раньше, и сейчас только почувствовала неприятный привкус во рту, а лоб ломило от невесть откуда взявшейся мигрени. Хотелось сплюнуть. - Послушай, ты же не хочешь сказать, что...
Первая мысль была - как они узнали о том, кто они?
Вторая - о том, что первая мысль полная дичь. Никто в Дагорте не мог знать, кто такие Андреас и Дана Тан, и в чем подозреваются. Если только агент Индарии не прятался все это время среди лачуг и снопов травы.
- Не может быть, чтобы они за нами, - проговорила Дана, уже понимая, что вряд ли за кем-то еще. Среди толпы вроде бы мелькнуло лицо трактирщика, радушного их хозяина.
Хотя, возможно, она и обозналась.
Кажется, уходить придется немного раньше.
Несколько секунд, пока накидывала плащ и надевала сапоги, Дана всерьез раздумывала о том, чтобы выбраться через окно. Она ловчее и быстрее брата, и даже если ее заметят, она сможет выиграть время или, если повезет, увести преследователей за собой... Андреас вряд ли прыгнул бы за ней, но она хотя бы могла отвлечь толпу.
Потом отказалась от этой мысли. Три дня блужданий по окрестностям еще не сделали из нее знатока Кромвельга, а если прыжок будет неудачным... нет, думать о том, что случится, не хотелось. И Энди точно не отпустил бы ее одну.
- Черный ход, - кивнула Дана брату. Арбалет она устроила на перевязи, на привычном месте под плащом, и взвела пружину. - И чур, я первая. Случись что, ты просто закроешь мне обзор. Не спорь со мной.

+5

21

Ночами птицы не поют. Складывают крылья, жмутся друг к дружке и закрывают глаза-бусины, чтобы не задел ненароком взгляд какое-нибудь чудовище.

Молчит и Фогель — только глаза открытыми держит. Неправильная птица. Вспоминается всё: детская кличка («Эй, Пересмешник, покажешь, как ворона говорит?»), мягкий, убаюкивающий шёпот в собственной голове («Спаси меня, мой милый мальчик»), шкворчание брата («Ты уверен, что тебе не нужна помощь?»).

Уверен.

Мастеру Мёртвого жизнь уготовлена, а Мастеру Живого? Ясное дело, что. Они ещё в детстве судьбами обменялись, как крестьянские дети — браслетами из бечёвок да нитей, или супруги — кольцами.

Фогель молчит. Обжигает кожу прикосновение чужих пальцев, проходятся они по щеке невесомо, щекотно, будто пришедший с подветренной стороны пепел. А собаки дышат друг друг в лад. Толстокожий голем, которому снится самый сочный, самый большой кусок человечьего мяса.

Фогель давно не видит во сне ничего, кроме пустоты — и заглавную букву ей добавляет только по настроению.

Солома шевелится под ногами трупным червём, когда он переступает порог. Свершён ритуал, назад дороги нет, как ни старайся. Фогель задумчив, непривычно серьёзен и тих: когда он останавливается за чужой спиной, то следит за волнами мягкого огня на мёртвой коже. Струится атласной тканью, какие любила мама, пока ещё была. И теперь она тоже есть, Фогель знает, Фогель уверен. Только по эту сторону купола её днём с огнём не сыщешь. Ни её, ни отца.

Чем ближе Турга, тем острее запах. Фогель втягивает его носом, не щурясь, и касается двумя пальцами холодной плоти очков. Снимает, обнажая самое сокровенное и непотребное — глаза. Как на ладони.

Он не сконфужен, не растерян и даже ни капельки не удивлён. Подпускает к себе, позволяя сцепить затылок пригоршней пальцев, и смотрит прямо. Глаза у неё — тоже неживые. Грустные, голые глаза. Собственное имя, сжатое в её устах, звучит странно, будто присыпал его кто-то свежей землёй.

— Чтобы отречься, — говорит тогда Фогель, — нужно веру иметь. А я не присягал. У нас с Ней — другое.

Сущность — не мать ему; его мать — за куполом, в Пустоте, потерянная и забытая всеми, кроме сироты-сына. Сущность — не бог ему; его бог — треволнения в инсектарии, вязь формул на оборотной стороне ладони, разочарованный вздох брата. Сущность — партнёр ему. Его сила. Его первый и последний советник, заключивший с ним — ни много ни мало — Договор.

Фогель Гримм чтит условия сделки.

— Честные.

Волосы Турги стрекозино скользят меж пальцев.

— Рыночные.

Ложится ей на плечо тёплая, насквозь живая ладонь.

— Отношения.

Фогель не улыбается — застывает изваянием; и если в чужих глазах — сожаление, то в его — только спокойная, методичная работа мысли.

— Ты скорбишь, дочь земли, — говорит он наконец, не отрывая взгляда. — О чём?

Его пальцы укрывают чужое запястье, перебирают звенья цепочки, одно за другим, в незамысловатом, неспешном танце, ощупывают пульс, баюкают в ладони холодную кожу.

— Я не враг тебе, Турга. Расскажи. О том, почему не согреет тебя костёр. О том, какой вернулась ты из-за моря. О том, за что послана тебе твоя свора.

И откуда в твоих глазах эти вечные, стылые слёзы.

Фогель боится слёз.

Есть легенда: раз пришёл к Длинной Птице ребёнок — плакал навзрыд, за крылья цеплялся, бился оземь скорбной головой. А Длинная Птица взяла его —

и проглотила.

+7

22

Heilung — Traust
Холодные подушечки пальцев рисуют по коже узор: вглаживают земляные крошки, запах смерти и прелой соломы. Турга почти что ласкова, хотя не пытается быть такой. Она смотрит сухими глазами, уже не моргая, за тем как шевелятся его губы, как цедит он слова по капле — будто жадный торговец.

Оправдание тянется за заблуждением, заблуждение шаг в шаг плетётся за ложью. Он говорит так, словно уверен, словно действительно знает, а Турге впору бы улыбнуться.

Старые боги рвут и мечут, ревностно глядя на землю сквозь окошки магических знаков.

Так легко им нанести обиду одним лишь жестом, одним лишь словом. Так легко, что раньше она бы смеялась над тем как хрупки и ранимы эти древние существа.

Теперь Турга не смеётся — не помнит даже как губы раздвинуть в улыбке, но помнит другое. Она придвигается ближе, опуская своё тело ему на колени. Смотрит сверху-вниз, не сразу обнимая обеими ладонями лицо.

Его глаза спокойны как бархатная темнота перед рождением чудовищ, а в вопросах — горечь. Она молчит, перебирая ногтями россыпь кроваво-красных локонов, блестящих драгоценными камнями в свете угасающего костра.

Угасает. Угасают. Но вопреки любым историям, которые раньше пели ей барды — они с ним не связаны судьбой.

Не связаны: ни прошлым, ни будущим. Только настоящее пролегает шатким мостом меж ними двоими — там где кожа их соприкасается. Холодное и горячее. Мёртвое и живое.

Турга качает головой: легко, так что не заметишь сразу и тянет слова на чужом языке как боги через землю когда-то тянули ручьи и реки.

— Алларинтар'гхар ниур-асса. — голос её переливается не водой, а громом и стены дрожат, вибрируя в такт странным словам. Так дрожит и земля. — Лигхба сутар.

Она знает ответ, видит его в глазах: в глазах, из которых льётся сознание, выплёскиваясь и растворяясь в ночи. Она знает ответ, чувствует его на себе: в шелесте волос, скользящих меж чужих пальцев.

Турга ведёт большими пальцами по щекам и скулам, закрывая собой всё пространство чужого взора. Её голос ещё рокочет эхом и мурлычет одновременно, а ногти впиваются в кожу на самом затылке.

Солома шелестит под ними, когда Турга укладывается сверху, сохраняя меж их телами расстояние — символическое. Она не улыбается, не выдыхает, даже смотрит не на него, а сквозь.

И не рыжий зверь скручивается кольцами на собачьей шее. И не собака впивается клыками в чешую.

Там, где кончается тело Турги — начинается его тело. Там, где заканчивается он — начинается она.

Турга бросает на него взгляд, словно прощальный и ведёт широко раскрытой ладонью по груди, оставляет свои пальцы там где метка Сущности жжётся огнём. Она нагревается вместе со всем его телом, а воздух становится душным и тяжёлым, наполнившись влагой.

А потом иллюзии распадаются — одна за другой.

Иллюзия безопасности становится прахом. Иллюзия личного пространства разбирается на осколки: тогда, когда она прижимается своим ртом к чужому рту.

Турга глубоко вдыхает — крадёт чужое дыхание. Крадёт чужое тепло. Только душу не трогает — она ей совсем не нужна.

И их пальцы переплетаются, заключая союз между холодной землёй и обжигающим пламенем.

Так смотри же, не отводя взгляда живых — всё ещё — глаз.

(!) у вас недостаточно знаний, чтобы прочесть все образы и составить из них полноценный рассказ


«Эмма, Гарди, Шем, Линда, Эстер, Руссо, Эбигейл, Рурк...
...под ногами земля, под ногтями земля, собаки мчатся по ущельям — тенями несутся над скалами, взбираются на отвесные стены — горят их янтарные глаза......Сэм, Лаванда, Тарнум, Холли»

«Тревор, Кали, Салли, Том...
...ты мне ничего не должна, ты знаешь? И им ничего не должна. И если не хочешь — я придумаю что с этим делать, не хмурься......Хельга, Грег, Малка»

«...Вивьен, Рисса, Кристиан, Гленн...
...шкура коня покрыта потом и кровью, копыта вздымают сухую пыль; за спиной — клубы пепла, клубы чёрного дыма; за спиной — боль оставленных имён......Тайв, Рэндольф, Рэндом»

«Клара, Тиммер, София...
...на цепочке звенят созвездия — все звёзды бессвязно шепчут, залитые кровью; в метке сущности и в её глазах — раскалённый металл; и побег теперь — обещание, лживая клятва; побег — бессмыслица и мертвенный вздох, и чернильное копьё в груди......Нельсон»

♦ что-то происходит. Вместо привычного шёпота вы слышите вой собак и стук конских копыт — рваный, как при бешеной скачке. Вы чувствуете копыта коня заместо собственных ног, покрываетесь потом — словно сами бежали по жаркому солнцу весь день, не останавливаясь ни на мгновение. Ваше тело страдает, ноет, просит вас о пощаде: нестерпимым огнём жжёт метка, куда пришёлся удар копья. Рот Турги, сухой и холодный, как пиявка прижался к вашему рту. Тени собак — всюду. Они скалятся, рычат, толпятся, замыкая круг на вас и Турге. В одном из обрывков вы видите маму: её лицо залито огненными слезами. Приходя в себя вы понимаете, что ваша левая рука от пальцев до локтя — мертвее мёртвого. Вы всё ещё можете кое-как работать ей, но о прежней подвижности не идёт и речи.
♦ вы не знаете языка, на котором Турга говорит, но по какой-то причине понимаете смысл её слов.
♦ вы дорого заплатите за свой выбор.
♦ вы сможете расшифровать оставшиеся части послания, получив определённые навыки в других сюжетных арках.


Главный зал встречает вас обманчивой тишиной. Нет никого: ни трактирщика, ни других постояльцев. Всё здание словно бы вымерло, только злые людские голоса где-то там, словно в другом мире — готовятся встретить вас.

Вы не успеваете пройти и двух шагов, как земля начинает мелко дрожать. То что вы слышите, не объяснить никакой логикой: вы слышите голос, что громче любых колоколов и в то же время тише лесного ветра в спокойный день. Вы явно чувствуете, как дрожит земля: сначала мелко, но с каждой секундой всё сильнее. Потом — собаки поднимают вой. Вы знаете, что они остались там, с Тургой, но слышите их так хорошо, будто голодные волкодавы ходят под стенами.

И людские голоса тоже становятся громче. В некоторых из них в какой-то момент можно различить панику, суеверный ужас и фанатичный экстаз. Мужской голос, который вы не узнаёте, требует крови. Требует мести.

Когда вы добираетесь до кладовой, то нос к носу сталкиваетесь с девчушкой — самой младшей из дочерей трактирщика. Она рыдает, держа голову отца в руках и поднимает дикий крик, когда видит вас. Она отскакивает к чёрному ходу, заслоняя его своим телом и смотрит на вас так, словно вы по меньшей мере — самые страшные в её жизни чудовища.

Девочку охватывает истерия: её бросает из гнева к слезам, она готова атаковать вас, если вы приблизитесь к ней хотя бы на шаг.

— Всё из-за вас! Из-за вас папа мёртв!

Она ненавидит вас. Люди снаружи ненавидят вас. И даже земля гневно трясётся, будто зверь, готовый вас сожрать.

— Мы же молились, мы молились. — вдруг перескакивает девочка на другую тему и снова захлёбывается рыданиями. Говорит не с вами, с кем-то ещё. И время поджимает вас. Нужно что-то решать.

♦ вы можете успокоить девочку и попробовать расспросить её о происходящем.
♦ вы можете прорваться к выходу, но девочку, которая бросится на вас, придётся убить.

[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+6

23

...проглотила, пережевала и наружу выплюнула — целёхонького. С тех пор не плакал больше ребёнок, не крапили его слёзы сыру землю, а Длинная Птица не разувала зазря свою пасть.

Есть у этой сказки, как у любой иной, второй конец, несчастливый. О предсмертном клёкоте Птицы, стеклянных глазах да хрупкой человечьей плоти. Но его Фогель Гримм не знает. Не помнит. Сказки — труха и пепел, Мастера Мёртвого удел.

Может быть, брат расскажет? Брату ведь лучше знать: смотрит из своего Гнезда — взгляд надменный, как у маркиза какого, — и всё на свете примечает. Умница Кирин и его нескладный, невнятный двойник. Плоть от плоти. Кровь от крови.

Зуб за зуб.

Когда пальцы Турги обжигают грудь, схватывают плоть одним неосторожным движением, Фогель Гримм горит изнутри. И не закрывает глаз.

Не закрывает глаз, пока задыхается в собачьем лае, встряхивает увитыми землёй пальцами, колотится сердцем и страхом. Не закрывает глаз, пока подгоняет лошадь чужими руками, мчится прочь, вздымая за спиной клубы песка, дыма и пепла. Не закрывает глаз — и готов самого себя возвести в божество и перед самим собой упасть на колени, когда наконец видит лицо мамы. Никакие куполы, никакие чудеса Семерых не стоят одного её взгляда, единой слезы. И всё же — вот они, слёзы, катятся по щекам, сгрызают плоть со щёк рыхлым пламенем.

Снова слёзы. Страшно.

Фогель выдыхает этот страх в чужое плечо слепой молитвой без адресата — страшно страшно страшно — и крепче сжимает ладонью единственный сонм покоя и живительной прохлады в этом затхлом огне — цепочку на чужом запястье. Держит крепко, отчаянно, будто отпустишь — и всё пропадёт. И саднящий запах земли и своры, и стук копыт, и мамино лицо.

Держит, пока не разжимаются — сами собой — пальцы.

Фогель глядит на свою руку, как в первый раз. Баюкает в правой, будто несмышлёного ребёнка (ирония) и мурлычет под нос какую-то считалочку — из тех, что мальчишкой ещё знал назубок. Три слепые мышки, три слепые мышки...

За всякое благо приходится платить. Вот тебе, столичный хват, и честные рыночные отношения.

Воют собаки. Дрожит земля. Проведать бы Танов, послать бы в погоню Вошь — да только он туп, как пробка. И языком, болезный, не владеет. Всё в насекомые усы ушло, мозг как ветром сдуло.

— Недурён подарок, — усмехается Фогель, покачивая и рассматривая, заматывая потуже в рукав — а ну как выпадет да распугает честной народ? Где это видано — чтобы у столичных учёных руки отваливались! — Только земля беснуется. Те двое сказали: тени здесь завелись. А меня — Она прислала, направила, на помощь звала. Разными дорогами, но место одно. Вот только не видели мы никаких теней.

Взгляд скользит по углам, выглядывает за угол. Бродят собачьи спины за хибарой; Фогель прикрывает веки и видит: ложатся тёмные отсветы силуэтов на пожухлую траву.

— Или?..

Воют протяжно, будто песню выводят. Теплится в ушах живая кровь.

— Отчего, Турга, злится эта земля?

+7

24

Совместно

От тишины аж уши закладывало —  как будто отрезало все звуки с улицы на несколько секунд или минут, осталось только собственное дыхание.
А потом раздался голос.
Андреас узнал его —  та женщина, Турга; на мгновение в кромешной темноте почудилось, будто она здесь, а еще, что это вовсе не она, а их с Даной мать, и что она зовет его.
«Энди, ты не должен был уходить».
«Не должен был бросать нас».
Тоска, злость и страх, все перемешалось в этом голосе, и уже теперь звала его Дана, Андреас знал: она тут, никого не зовет, идет впереди, вооруженная своим арбалетом, а он —  сзади, на спине удобная походная сумка, в которой все необходимое, в руке —  нож. Они готовы защищаться.
Собачий вой перекликается с дрожью пола. Доски лопнут, из-под них выглянул голодные пасти с острыми зубами, без плоти и шерсти —  только кость и зубы, много костей и зубов, даже вместо глаз —  кинжалы-клыки.
«Наваждение. Бред. Что-то… в молоке».
Андреас цепляется за эти остатки чего-то похожего на реальность. Он не верил в Пустоту, не верил в купол. И в магию тоже —  и отчасти хотел объяснить эти тайны. Люди видят магию везде, но если поместить медную монетку в крепкую настойку и поджечь —  пламя будет зеленым, настоящий ведьминский костер, вот только магии в нем не больше, чем в дырявом башмаке.
Нет никакой магии, кричит он (матери) Турге.
Ее собакам. Людям снаружи. Оставьте нас в покое.
На самом деле, конечно, не кричит. Просто тяжело дышит, словно не спустился по лестнице, а бежал в гору. И голоса снова слышны, и нетрудно понять, чего они хотят; но тут уже Андреас готов защищать Дану, а она его, и —  обойдутся без их крови. Мести. Что за бред, во имя всех Сфер?!
В кладовой умиротворяюще пахнет травами, солониной, неизменным козьим сыром. Андреас даже успевает вдохнуть этот аромат нормальной жизни, прежде чем выскакивает девчонка.
С головой отца. Выпученные мертвые глаза. Открытый рот, еще не окоченевший в посмертном ригор мортис, как будто трактирщик продолжает кричать.
- Дана,  нет.
«Не стреляй».
Он не готов убивать девчонку, будь она хоть сто раз безумной. Даже если все вокруг сошли с ума.

Дана едва не спустила крючок.
Путь к кладовой и ей стоил немалых сил, чудился отдаленный собачий лай, коридор и лестница казались неправдоподобно длинными, как будто растянулись раза в три. Сердце колотилось в ушах и горле, чувства обострились до предела, и когда перед ними как будто из-под пола появилась дочка трактирщика со своей страшной ношей, Дана едва не выстрелила. От смерти глупую девчонку спасло то, что Андреас с нетипичным проворством выскочил перед нею - и быстрая реакция.
“Убью”, с какой-то беспомощной яростью подумала Дана. Но момент был утерян - та секунда, в которую она могла бы убить девчонку, не осознавая, что делает, просто потому что было темно, а та оказалась на пути, уже миновала.
Дана глубоко вздохнула.
“Андреас, убирайся”
Брат смотрел на нее диким взглядом, по-прежнему загораживая… ее звали Таис? Ирис?
- Милая, - Дана произнесла это как можно спокойным голосом, - пропусти нас. Не знаю, что происходит, но к нам это не имеет никакого отношения. Просто… дай нам пройти, хорошо?

+4

25

Турга прикрывает глаза, отнимая от чужих губ свои губы, выдыхает глубоко-глубоко, сохраняя в себе его дыхание — живое, тёплое. А потом она смотрит: сверху-вниз, налитыми кровью глазами. Больше не прячется: то что он видел — правда, до которой не доберёшься одними словами. Правду ту не подковырнуть ногтём, ведь она не землёй присыпана. Кто с факелами ищет — не найдёт.

Человек с рыжей чешуёй видел и видит, и Турга не тянется за тряпьём, спустившимся с её плеч как снег с самых высоких вершин. Не вдевает она и руки в рукава, скрывая метки разложения на запястьях. Она вони не чувствует, но воздух над бушующим пламенем наполняется этой вонью: едкой. И глаза от неё у людей обычно слезятся.

У всех, да не у этого. Он баюкает руку, а в голосе его — детские страхи. Они тянут за ниточки — каждый за свою. Странный он, этот человек, думает Турга и размыкает тонкую полосу посеревших губ.

— Была я маленькой — отец рассказывал сказки. Говорил, что горы здешние древнее любых других. Говорил, что не люди хозяева их, не ветер, не снег. Говорил, что горы эти — вотчина богов. — Турга медленно поднимается, пока не выпрямляется полностью и отходит к костру. Пламя тенями обрамляет её лицо, но не греет. Только дыхание чужое теплится внутри.

— Рассказывал он мне легенду старую: о человеке, нашедшем в пещерах вход в Бездну. — Турга волнуется, смыкает на груди ладони в замок и теребит пальцы. Она спиной чувствует, как ходят вокруг дома собаки — водоворотом морским, где дом её — око бури.

— Говорил: с тех пор здесь зло поселилось. С тех пор требует кровавых жертв. — она слышит как вой поднимается снова, становится громче. Турга не моргает. Лицо её — камень.

А потом она говорит:
— Те двое, что приходили сегодня тоже — их крови люди хотят, не земля.

— Не земля. — она повторяет тише, раскрывая руки, будто пытаясь объять жар костра. Вой становится громче — воет сама Турга.

♦ Турга не двигается. Она не отвечает и не реагирует на вас. И собаки — почти все — уходят куда-то. Вы можете последовать за ними или обыскать дом.
♦ для того чтобы использовать перенос больше одного раза вам нужно кинуть в специальной теме дайс, где диапазон успешного действия: 14-20.
♦ ваша метка продолжает очень неприятно ныть, но вы чувствуете отдалённый зов — он ведёт вас в горы, требует вашего присутствия.


Девочка видит в ваших руках арбалет и словно бы не слышит ваших слов. Она яростно кричит, бросая в вас, Андреас, голову отца. Девочка вся в крови и лицо её перекашивается от ненависти, горя и ужаса.

— Все чужаки на одно лицо. Недаром старуха-Тиан говорила, что всех вас надо в жертву горам приносить! — она повышает голос, а вместе с тем становятся и громче крики селян. Время, которое вы могли бы потратить на побег безвозвратно упущено. И девочка не уходит с вашего пути, хоть вы и отчаянно стараетесь уговорить её сделать это.

— Человек, которого вы искали... Тот! Гаспар сказал, он Лииту всю кровь выпустил. Он своими глазами видел! — зло отвечает вам девочка, злорадствуя одновременно над мёртвым Лиитом и над вами. А когда она переходит к сути, то голос её становится мстительным и визгливым: — Ваш человек убил сына Барга и Барг вам того не простит как папе не простил.

Девочка едва заканчивает, а двери чёрного хода распахиваются, впуская людей. Они не требуют объяснений, они врываются и первый из них толкает вас, Андреас, факелом. Он, наверное, только что потушен, но всё равно прижигает одежду и плоть сквозь неё. Ожог расползается по вам как зараза — быстро и болезненно. А вас, Дана Тан, бьют по лицу кулаками наотмашь и хватают за руки. Быть может, вы успеваете выстрелить и попасть, да только что толку? Место одного селянина тут же занимает другой.

Выхода нет, злые селяне повсюду, а где-то за их спинами кричит Барг-охотник.

Земля трясётся, вой собак становится ближе. Он будто под вашей кожей. Он — преследует вас.

А потом знакомый запах смерти становится сильнее. И Турга словно шепчет вам: каждому на ухо.

«Таарлгар.»

И тогда вокруг вас становится нечем дышать. И воздух наполняется криками. И паника среди людей поднимается такая, что вас отпускают — не сразу, лишь спустя пару минут. В толкучке невозможно разобрать что творится, но просвет меж людских тел пропускает вас в главный зал.

Земля неистовствует. По столам мимо вас проносятся странные фигуры. Не то собаки, не то твари какие — у всех по несколько пар длинных лап.

И плоть свисает с костей. И глаза — камни янтарные, полные голода.

♦ Вы можете пойти к Фогелю Гримму и Турге или попытаться сбежать из этого места, забыв про дорогу в горы.

[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+6

26

*совместно

Слова похожи на иглы, девочка —  безумная или нет, —  ссыпала на них целый ворох; какие-то скользнули и упали в щели между половиц, но другие кололись до крови, и это все еще были только слова.
Слишком много, слишком быстрые слова.
Даже более проворный человек бы не успел.
Кладовка и дом, и деревня, и все вокруг рухнуло в темноту. Андреас окликнул по имени Дану, словно пытаясь предупредить; но снова опоздал —  разве, удалось принять на себя удар.
Факел коснулся плеча и руки, пламя вгрызлось в одежду и кожу, боль смешалась с мерзкой вонью горелой ткани и мяса. Андреас попытался оттолкнуть, ударить или отразить удар;  отравленный болт воткнулся кому-то в живот, но безумная толпа рвала на куски его сестру. Он схватил кого-то в охапку и отшвырнул, как медведь —  шакала. Его оттеснили в сторону.
Вой псов гудел в ушах, перекрывая ругань и крики.
Андреас выкрикивал имя сестры, только чтобы осознать: откликнулся кто-то —  или что-то —  иное.
Причудливые твари-конструкты и вонь гнили —  хуже, чем собственная жженая плоть. Кажется, Дана схватила за руку —  бежим. Андреас бы снова замешкался, упустив драгоценные мгновения паники врагов.

Сейчас не время и не место было удивляться или негодовать, но Дана все же ощутила мимолетное удивление - они не сделали никому из этих людей ничего дурного, и все же они желали им смерти. Мелькнула мысль - что же, Кроули тоже мертв?
А потом уже не было времени на раздумья. Время, только что тянувшееся переваренной патокой, понеслось обезумевшей горной рекой, прыгающей на порогах. Как река, нахлынули люди, и под их ногами вмиг исчезла брошенная в Андреаса отрубленная голова с закаченными глазами и открытым ртом.
Теперь Дана уже не колебалась, но выпущенный кому-то в живот арбалетный болт не только не сдержал людскую реку, напротив, подстегнул. Следующий удар достался уже ей, хрустнула переносица, губы лопнули перезревшим фруктом под чужим кулаком. Только чудом Дана не выпустила из рук арбалет, но толку от него не было, как будто многорукое чудовище схватило ее и брата, не давая пошевелиться, не то, чтобы бежать. Она слышала, как кричит Андреас, но сама не могла произнести ни звука.
И вдруг людской гомон и рев перекрыл собачий вой. От них с Андреасом отпрянули, как будто отнесенные волной прибоя - волной жутких, необъяснимых чудовищ. Не обычные собаки, многолапые, многоголовые кадавры проносились мимо них, возникая из ниоткуда и пропадая вникуда, и сияющие золотом глаза чертили в густом воздухе причудливые полосы. Они отсекли близнецов от ошарашенной толпы - и Дана среагировала первой, схватив Андреаса за запястье и ринувшись в просвет между людьми.
Когда они пробегали зал, их все еще никто не остановил. В открытую дверь были видны звезды - и туда и устремились они оба, через темноту.
- Уходим отсюда, - свежий воздух холодил мокрое от пота лицо, но не ожог, на плече все еще горело болью. - Домой. Прочь. Никаких теней. Просто. Уходим.
Остановились они уже далеко за деревней, когда сложно стало бежать, не разбирая дороги. Ноги путались в траве и кустистой поросли, в руке Дана все еще сжимала арбалет, но во время нападения коробка с болтами открылась и хорошо, если в ней осталось пара зарядов. Она наощупь вытерла разбитое лицо, но, по ощущениям, только размазала кровь.
- То есть, это все, - Дана вслепую ткнула куда-то, где по представлениям, остался Кромвельг,  - было зря? Энди… я понимаю, почему тебе хочется домой, но… что это было?! Ты знаешь? Вот и я… нет.
- И я не знаю. И… не уверен, что хочу.
Он знал, как это звучит. Слабостью. Трусостью. Но плечо жгло, лицо Даны - было видно даже в темноте, - залито кровью.
- Нас уже чуть не убили. Здесь творится какая-то… бесовщина, - Андреас поморщился, от боли и от нежелания верить в темную магию. - Пожалуйста. Давай просто уйдем. Вернемся… в другой раз.
Никуда они не вернутся, если уйдут, конечно.
- Никуда мы не вернемся “в другой раз”, - подхватила Дана. Иногда они заканчивали друг за друга предложения, почти читая мысли. Не видели в этом ничего такого: близнецы чуют друг друга лучше, чем любые другие два человека, лучше даже, чем супруги. И уж конечно, это не имело никакого отношения к магии. - Энди, мы всегда считали, что пустоту, осквернение - все можно обьяснить логически, но… там. То что я видела. То, что мы видели. И чувствовали. Я не могу это обьяснить. И вряд ли можешь ты. И сейчас… - она шмыгнула носом, невольно втягивая кровь, поморщилась, - мы просто не можем сдаться.
- И? Куда мы пойдем? К этой странной… женщине, - Андреаса передернуло, в ушах все еще звучало то слово, которое она прошептала - а это был ее голос, а в носу стоял запах мертвечины; трупная вонь его никогда не пугала прежде, а теперь как будто что-то изменилось. - К Гримму? Он, наверняка, уже мертв! И нас убьет, как все эти сумасшедшие!
И все же он уже сдавался - как было всегда. Ожог можно залечить, нужно только отодрать вплавившуюся в мясо ткань; и синяки Даны тоже есть, чем убрать. Но тени? Что они такое, если в деревне творится безумие, если все сошли с ума?
(По-прежнему хотелось знать)
(Обоим, конечно же)
- Таарлгар, - задумчиво произнесла Дана. Именно это слово прозвучало в тот момент, когда казалось, надежды уже нет, и они погибнут: не в грязном трактире, растерзанные обезумевшей толпой, так на каком-нибудь костре, навроде тех, которые устраивают порченным в городе. - Что это значит, Энди? - она помолчала. - Собаки. Это ведь были ее собаки, верно? То есть… - Дана взялась за голову, - конечно, это были не-собаки. Но то, что мы видели в хижине. И запах. Она спасла нас, понимаешь? Не знаю, как, и не знаю, зачем… но очень хочу выяснить.
Дана исподлобья кинула взгляд на брата. Тот мог сколько угодно доказывать, что его не интересует поход в горы, и все эти не-собаки, и чуднЫе слова на чужом языке, но он точно так же хотел разобраться во всем этом, как и сестра.
- В твоем рюкзаке была заживляющая мазь, - напомнила Дана уже более мирным тоном. - Давай сделаем тебе повязку. И… мне кажется, здесь надолго задерживаться не стоит, что, если у них есть свои охотничьи собаки? - она нервно хмыкнула. - Да и хижины еще нужно добраться.
- Есть. У меня все есть. Я предусмотрительный. Но лучше зализывать раны где-то в более безопасном месте. Надеюсь, эта Турга нас не выгонит… и надеюсь, мы не подцепим у нее какую-нибудь заразу.
Все еще можно было вернуться.
Или нет. Андреас странным образом успокоился - несмотря на боль, несмотря на отголоски  иррационального (и оттого прежде неведомого) ужаса. Они должны понять, что здесь творится. Вот и все.

+4

27

Все беды — от людей, от живого. Фогелю то известно наверняка: его с детства кличут бедовым, цокают языками и качают умными-взрослыми головами в такт. Как же так, как же так, снова в грязи вымазался, снова головой в улей залез, не-пу-тё-вый.

Голова в улье, а руки — по локоть в крови.

Солома колет шею. Фогель ворочается, качает взад-вперёд немёртвым локтем, хмыкает в пустоту под чужой пронзительный вой, как будто так и должно быть. Почему нет? У него за душой — ни грамма стыда, ни капли совести, и уж точно ни намёка на благоразумие. На трезвый ум, на здравую память, на умелый расчёт шахматиста или тонкий навык стратега-гвардейца. На рацио.

— Значит, в горы нужно, — говорит Фогель Гримм себе под нос.

В горах — самые длинные, самые тёмные ночи; и коли человек разгневал сердце гор, то и лечить это сердце — тоже человеку. А он — Фогель — можно сказать, врач. В некотором роде.

Когда отступают от стен дома тёмные тени — ушки на макушке, покатые спины, отсюда кажутся чудовищами из древних сказок, непропорционально извилистыми и тоже покорными шёпоту в своих головах, — Фогель Гримм поднимается с места. Поднимается, подходит ближе к костру, кутает плечи застывшей Турги в шершавую ткань. Выходит почти целомудренно, хотя целомудрия в нём, право, как щедрости — в торгаше из Ганзы.

Бродит мысль пустынным ветерком: проведать ли близнецов? Улыбается Фогель. Если люди крови хотят, люди её получат; разве только вмешается кто. Могучий, нужные слова знающий. Зачем могучему да знающему этих двоих спасать?

Вопрос.

— Мне тоже понравились, — находит ответ, мерит шагами комнату, цепляет взглядом колючие перегородки, а носом — терпкий запах разложения, везде, везде; где сильнее всего? — Смешные.

Если вернутся Таны, хорошо будет. Ин-те-рес-но. Взглянуть бы в напуганные, в неверии вымазанные лица, коснуться бы дрожащих плеч, встормошить безумной улыбкой — а ну как диву дались, болезные? Ну, ну, пóлно, пойдёмте, нас там — наверху — уже заждались.

— Ведь так и до утра не дотерплю, — бормочет Фогель, царапая ногтями метку под рубашкой. — И ты — не дотерпишь. Но всё ж, милая, постарайся; ты мне послужила — я тебе послужу. Плоть от плоти, кровь от крови...

Зуб за зуб.

Уйти сейчас, за собачьими спинами, за дорогами, сдобренными бранью и криками, — значит разминуться. Брат с сестрой знают, куда им следует путь держать; пускай себе держат. А Фогелю теплее у костра, у исполосованных тайнами половиц, на поводу у собственного любопытства. Не трогать — только смотреть. За правду — правдой.

Близнецам хорошо: они друг другу семья, они друг у друга — на расстоянии вытянутой руки. Думая так, Фогель тоскливо сминает солому правой рукой, а левую держит ближе к груди. Правая цела, жива и здорова.

Как ни взгляни, похоже на добрый знак.

+4

28

Вот сотрясается от воя небо, а следом — затихает, будто и не было ничего. Собаки тенями стекаются к её дому, валятся: уставшие и голодные. Бока их тяжело вздымаются, а на широких ртах пенится розовая слюна.

Бока вздымаются и опадают и Турга словно опадает вместе с ними. Она горбится, кутается и смотрит в огонь. Долго смотрит, пока наконец в оглушительной тишине не раздаётся робкий стук.

Двое заходят внутрь и места внутри становится мало: тени пугливо жмутся к стенам.

Тех, что пришли — ждут. От них пахнет страхом и любопытством: сильно, даже собаки волнуются. Самый большой, рыжий, тихо скулит под стеной и скулёж его свистом разносится по всей округе.

За стенами всё мертво. Лежат деревенские без дыхания: от стариков до детей.

Турга не двигается: когда тёплая одежда сползает с её спины, грязная ткань мокра от чёрной крови. Воздух — нестерпимо душный, удавкой вьётся у шеи. А Турга молчит, ждёт.

А потом произносит тихо, голосом хриплым и севшим:

— Час пришёл. Теперь мы на зов ответить должны. Но прежде... — она осекается, делает пару шагов на пробу, а потом подбирает с соломы глиняную миску. На дне миски лежат сухие травы, а ступка испачкана в засохшей грязи.

— Прежде вы можете получить благословение, если того захотите.

Она протягивает над миской руку и струйка крови течёт: медленно, капля за каплей покрывая глиняное дно.

Турга подходит ближе: во второй руке её призывно поблёскивает старый охотничий нож.

СОГЛАСИЕвы должны пролить свою кровь

ОТКАЗвам не нужно чьё-либо благословение

[icon]http://s8.uploads.ru/7GZyi.png[/icon][nick]Турга[/nick][status]хозяйка гор[/status]

+6

29

Совместно

Они пробирались какими-то огородами и едва ли не козьими тропами. Андреас с запозданием осознал, что где-то выронил и потерял свой большой нож, так что теперь и драться нечем —  и Дана тоже рассыпала болты. Осталось, может, штук пять.
В Кромвельге и посреди-то деревни дорог не водилось, утоптанная грязь и каменистая почва, а сейчас они утонули в вечном тумане, в глинистом месиве,  жесткой поросли, среди скользящих под подошвами булыжников. С собой было огниво, из сухой ветки можно сделать факел —  но это опасно, их заметят, деревенские наверняка выслеживают их, а если и не они —  то эти… собаки?
Плечо часто дергало болью. Дважды или трижды Андреас оскользнулся и едва не потерял равновесие. В боку покалывало, когда они вновь забрались к хижине Турги, и поэтому лишь теперь Андреас осознал, почти физически ощутил тишину: словно обернули голову плотной душной тканью.
- Ты это слышишь? —  выдохнул он с усилием.
«Не слышишь», —  было бы точнее. Он помедлил.  В темноте скользили фигуры —  собаки, вероятно. Они тоже молчали, ни лая, ни воя.
Они постучались и вошли. Турга —  и Фогель, жив-здоров, Андреас никогда не думал, что будет настолько рад видеть странного рыжего типа из Коллегии, —  как будто ждали их.
- Что это…
«Значит»?
Андреас осекся. Благословение. Зов. Обожженное плечо пульсировало в такт сердцебиению; эта боль была слишком реальной, не «проснешься» , не вырвешься из нее.
Он по-прежнему пытался найти разумное объяснение. Он найдет. Потом.

Тихо, слишком тихо.
Как будто деревни за спиной больше нет - поглотила Пустота, да хоть бы и земля разверзлась и поглотила Кромвельг целиком; молчат лесные звери и птицы, нигде не звука, даже под ногами ветки похрустывают глухо, как обернутые мхом.
Дана несколько раз думала, что они заблудились - и каждый раз ловила краем глаза собачьи - не-собачьи тени. Сгустки тьмы возвращались в свое логово, и они следовали за ними, хоть бы и демонам в пасть, уж верно, если их спасли, то не для того ведут, чтобы загубить?
Всю жизнь она придерживалась рационального взгляда, любое явление можно обьяснить научными методами, и если в данный момент объяснения не находилось, то лишь потому, что они недостаточно знают. Но то, что они видели… слышали. Этому объяснения не находилось.
В дверь хижины Андреас постучал первым. Темные тени уже проскользнули за порог, будто проникали сквозь стены. “Куда мы идем”, - подумала Дана с обреченным любопытством, уже понимая, что куда бы не завела их жажда знаний, обратного пути не будет. “Что это было”, - хотела бы она спросить. “Кто ты?”
Но Турга встречает их полуобнаженная, в крови и грязных лохмотьях, и вопросы застывают у Даны в горле. Первая мысль - это кровь Фогеля Гримма, ведь не тени же… Но нет, вон он, и как будто совершенно не удивлен их появлению среди ночи мокрыми и грязными.
Благословение, значит. Что ж, сейчас у Даны даже не было желания спорить. Ночь катилась к завершению, и вместе с нею катились они оба… или даже трое - туда, куда не попали бы при обычных обстоятельствах. Собственная комната, где все в хаотичном, но тем не менее, порядке - колбы, циркули, песочные часы и чертежи, - казалась куда как менее реальной, чем источающая запах мертвечины женщина с ножом над миской.
Пусть будет благословение.
Быстро переглянувшись с братом, Дана протягивает недрогнувшую руку.

Первый порыв: схватить ее за руку.
Нет, не надо, обойдемся. Или, может, получится договориться. Крови одного недостаточно? Андреас предложил бы свою, Дана и вся в кровавых разводах, и губу ей нужно будет, наверняка, зашивать.
Но вряд ли он сумел бы остановить сестру.
Только последовать —  как обычно. Секунда замешательства —  чтобы задернуть и завернуть рукав (как будто одежду все еще жаль запачкать).
- Нам бы не повредило благословение, это точно.
Если во фразе и должна была быть ирония, то из затеи ничего не получилось.

+3

30

Дверной скрип Фогель Гримм встречает широкой ухмылкой. Всё меняется; недвижимыми остаются только восход и закат, только двуглавость Коллегии, только тяжёлые вздохи мученика-брата. Ухмылка Фогеля Гримма — ещё одна из таких неизменных вещей. Столп. О него опирается облегчённый выдох Андреаса Тана.

— О, — говорит Фогель, подходя ближе. Шаг, другой, третий. Он бы и рад положить на плечи Танам по тяжёлой ладони, как тогда, в самом начале, когда была только неловкая таверна и хмурый её хозяин; да только не шевелить же левой зазря, коли уже к себе поближе примотал? Беречь надо. Ха. Левую — беречь! — Живы, целы и здоровы; и даже вдвоём. Ну не славно ли?

Славно, славно.

Обводит взглядом, шарит глазами без стеснения, качает головой. Ожог на груди. Синяки на лице. Совсем, совсем не близнецы, страшно несимметрично!

— Это вы правильно, — добавляет Фогель Гримм, отворачиваясь. — Правильно, что вернулись. Всего-навсего несколько часов не было — а я уже руку ушиб.

Развернувшись порезче, глядит с азартом, да с таким, что сразу ясно — что бы ни произошло с рукой, к ушибу это не имеет ни малейшего отношения.

— Всего-навсего руку. Вот подумайте, подумайте светлыми головами, что бы сталось, задержись вы на часок-другой? Небось лишился бы и целой головы! — Фогелю снова весело; из сгорбленной тоски падает камнем в умалишённый восторг. — Обезглавили бы Коллегию. Андреас и Дана Тан. Зачем Коллегии одна голова? Незачем. Хорошо, что вы вернулись.

Да. Всё это чудесно. Замечательно. А как же добраться до теней? Посмотреть на тени. И не придут ли за ними те, кто метит чужаков синяками да ожогами? Много вопросов. Весело! Фогель мечется от одного к дургому, втягивает воздух ртом, будто вновь что-то сказать хочет, покачивается на пятках, поджимает губы, на Тургу глядя, снова рвёт взгляд к Танам — так, что голова, кажется, вот-вот покатится с плеч. Выдыхает наконец:

— И Вошь скучал.

Карман в ответ пищит громко и ошалело.

Пока Дана тянет вперёд руку, глаза Фогеля блестят. Ребёнок, впервые допущенный до празднества наравне со взрослыми. Игрушечных дел мастер, свихнувшийся годом ранее. Темнеющее глубиной болото. Таны отважны, отчаянны, озадачены; все любимые слова на «о». Можно ли просить о лучшем сопровождении? Можно. Но лучше — не значить интереснее. А получить благословение — не значит преклонить колени. Или, или, или?

В конце концов, коленей у Фогеля Гримма до сих пор целых два.

Он не думает: освобождает от перевязи хладеющую руку, чтобы подставить её под нож вслед за чужими.

Неживому месту — мёртвая кровь.

+2


Вы здесь » Дагорт » Сюжетные эпизоды » 2, месяц солнца, 1810 — тишина пахнет глиной;