ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ
Когда он еще жил в Морионе, до Фасбрука доходили различные слухи о местных деревеньках, одна меньше другой. О жителях, работающих не покладая рук и сторонящихся приезжих. О порой слишком радикальных методах решения проблем. Но разве можно их в этом упрекнуть? Эдер не верил всяким домыслам и небылицам, а если бы в его дом заявилась банда ученых, сующих свой нос куда не следует, то не исключено, что он сам бы тоже взялся за факел. Он слегка усмехается, выпуская ароматный сгусток дыма изо рта и глядя на здание, которое с трудом можно назвать трактиром. Пока что лучше не лезть со своими собственными расспросами.
время в игре: месяц солнца — месяц охоты, 1810 год

Дагорт

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дагорт » Игровой архив » 10, месяц солнца, 1810 — знамение не приговор — предупреждение


10, месяц солнца, 1810 — знамение не приговор — предупреждение

Сообщений 31 страница 47 из 47

31

♫ Ashley Serena – Lullaby of Woe

Издревле известно: ничто не сливается с тьмою земли теснее, чем тело человеческое, этой же земле и преданное. Из тьмы сотканные, тьмою лелеянные и взращённые – воспоминания, чувства, видения. Он знал, что его ждут, еще даже до того, как очутился там, в темноте. Но где именно – этого он не мог сказать наверняка. Его окутывала теплая бездна притупленных чувств, навеянных кем-то другим, а все мысли вытеснялись одной-единственной считалочкой, будто высмеивавшей его, барона ван Гарата. Четыре – это число вертелось в покоях разума, мельтешило перед глазами. Он смотрит и не видит, но его заставляют узреть: вот четверо, подобные плотным теням, сотканным из ничего, обращены к нему, будто бы только и ждали его появления. Альрик, конечно, был титулованной особой, но вряд ли получал приглашение на подобную встречу. Он пытается сфокусироваться на этих силуэтах: раз, два, три и четыре. Внутренний голос подсказывает ему, что их должно быть семь, но разве не умеет он отличить семь от четырех? Ошибки быть не может.

Но прежде, чем ему удается рассмотреть поближе своих новых теневых знакомых или хотя бы завести с ними вежливый разговор, его снова швыряют куда-то – наверх, наружу. Напоминают о его новом теле. И о его цели – найти, разорвать, поглотить. Совсем скоро, через какие-то пару секунд, цель настигнута, и обе его жертвы лежат на земле, словно тоже пытаются слиться с нею. Одна жертва пернатая, другая бесшерстная, обе еще теплые, цепляются за остатки жизни. Пора положить этому конец. Он чувствует, как внутри плещется теплотой некая сила, подобная неиссякаемому источнику, из которого он может испить. И пока свое-чужое тело насыщается плотью жертвы, его собственное естество напивается из этого внутреннего источника, но, даже почти захлебнувшись в нем, жажда все еще не утолена. Больше, еще больше.

Животные инстинкты постепенно вытесняют человеческие чувства, а разум ван Гарата начинает истлевать, преданный тихому безмятежному сну. Остатками сознания он улавливает других бесшерстных существ, что окружили его. Пришли искать собственную смерть. Среди искаженных гримасами лиц он замечает одно, которое видел раньше. Где-то в другом мире, когда-то в другие времена. Он силится вспомнить имя, однако чувствует только животную жадность, продиктованную инстинктами. Но что-то – или кто-то – подсказывает ему верные слоги.

Пэй.

Тон.

Ли…

Теперь он видит ясно, взор больше не застлан ни темнотой, ни первобытными позывами. Он все еще находится в чужом теле, он понимает это, но теперь их разумы не слиты воедино. Он быстро переводит взгляд вниз и с ужасом замечает изуродованное тело, точнее, то, что от него осталось, а подле него – маленького кайнура, того самого, что видел этим утром. Но было ли это сегодня?

От растерянности он не может сделать ничего, следует за телодвижениями незнакомого существа, с которым едва не слился воедино. Он слишком потрясен, чтобы предпринять что-либо. Неужели это – цена силы? Способ, чтобы удовлетворить свою жажду? Растерзывать свои жертвы, оставляя от них только кровавые ошметки? Альрик ужасается, теперь он напуган, впервые за все это время по-настоящему напуган, его страх чужд этому телу, оно отторгает его. Их общий разум все больше распадается на две отдельные части, он чувствует, что зверь готовится к атаке. Последним усилием воли он приказывает маленькому кайнуру зарыться в землю, держаться в стороне, потому что он знает, что сейчас произойдет, еще до того, как это произошло.

И в это мгновение его сознание отслаивается от нового сосуда, в страхе спешит обратно, к роскошным нарядам и упитанной зажитности. Подальше от животных инстинктов, подальше от едкой кислоты. Подальше от четырех теней. И подальше от того, что клокочет внутри чужого тела.

Отредактировано Альрик ван Гарат (2019-08-30 22:28:36)

+2

32

Когда глаза распахнуты, их режет от боли перед ярким светом, наполненным красками миром, но всего лишь мгновения, и всё внимание обращено к Аркану. На его лице боль, которую не ждёшь, перед которой теряешься и с этим теряешь все свои тревоги, а цепи всё гремят и гремят, наполненные не торжественностью, но страданием; они – оковы. До безумного порыва хочется бросится вперёд, помочь, не зная чем, освободить, не зная как, забрать эту боль себе.

Лисандр зовёт Аркана – и он его видит. Его пугает увиденное.

Когда страх и беспокойство пересиливают боль, отрезвляет прикосновение женщины без имени, жесты которой сплошная тревога. Лисандр повинуется, следует за ней из круга, осторожно переступает линии, и это почему-то кажется самым важным из всего происходящего. Не яростный бой барабанов, вторящих искажённому голосу Аркана, не оставшийся в кругу ворох из тёмных тканей, не ржание коней – от черты к черте, придерживая балахон, шаг к шагу. И повторяет про себя вновь и вновь, вновь и вновь, пока не покидает круг, оставляя Аркана с его людьми.

Реликвия. Зверь. Аркан.

Лисандр смотрит на дрожащие губы – слетающие с них слова продираются через туман.

Барон. Остался.

Там – и ужас возвращается, накрывает душной волной, отражаясь во взгляде. Там – внутри алчущего плоти зверя. Там – граница между сознаниями стирается, наполняя чужими мыслями, чужими желаниями, чужой жаждой. Там – тяжёлое дыхание испуганной жертвы.

Лисандр срывает маску и стягивает балахон, нервно, резко, но не бросает – возвращает Посреднику неаккуратно, грубо. Не так уж это и важно. От животного рёва стынет в жилах, и отчаянно бьётся мысль – они не успевают. Не успеют. Слишком поздно. И с таким же отчаянием гонит эту мысль прочь – он должен, должен нагнать Фрея и этого зверя, должен успеть, спасти, помочь. Лорд обязан защищать своих людей.

Когда Фрей убегает, на сердце ложится печаль. Её вымещает вина: если бы вернуть его домой вместе с Берриком…

Мысли мечутся испуганными ящерицами, а взгляд прикован к алым росчеркам на бледной коже. Это – новый узор, страшный узор, завораживающий узор. Всё потому, что Альрик остаётся связанными с зверем? О чём тот только думает?

Лисандр бросается к коню и зовёт за собой Трикс, только сейчас осознав, что её нет рядом. Она не отзывается, и сердце наполняют новые тревоги. Он приказал стоять рядом с Фреем, и она его нагоняет? Или где-то испуганно прячется? Время утекает безжалостно, слишком дорогое для пустых мыслей. Лисандр понукает коня, мчится вперёд – белая ворона среди чёрных. Смрад и гниль вновь забивают ноздри, пробираются в голову, вытесняя остатки пряных трав. За спиной его сон: горько-сладкие ароматы, тревожный Фрей и мягкий барон, ритм барабанов, обжигающий настой. Сила, приводящая в трепет, и связь, что крепче любых уз.

На безжизненных полях слишком хорошо видно вдаль, и надежда осыпается осколками под копыта коня. Огромный зверь нависает над распростёртым телом, не нужно гадать, чьё оно. Сердце пронзает тысячью игл, и оно падает вниз, оставляя на месте себя холод и пустоту. Обнажённый меч ловит свет солнечных лучей; всё, что он желает – растерзать. Теперь это не чужие желания.

Лисандр останавливает коня вместе с гелтрами, только вспомнив о бароне. Он всё ещё там, внутри этого зверя? Теперь его хорошо видно, и в иных обстоятельствах душа вместо гнева наполнилась бы восторгом: огромный, настоящий, дикий кайнур, о котором ныне живущие знают только из давних историй, отпечатанных на страницах книг. Красив и страшен одновременно, и трещины по его телу – едва ли нормально. Убийца Фрея. Пожиратель реликвии. Это яд кайнура отравляет земли, пропитывая их безжизненностью? Неужели легенды не приукрашивают, а, возможно, наоборот?

Способен ли на это один только кайнур?

И тогда Лисандр замечает ещё кое-что – кое-кого. Трикс равнодушно встречает хозяина и стелется перед огромным сородичем, заглядывает преданно едва ли в рот, как мелкий пёс перед главарём стаи. От сравнения сразу становится нехорошо, Лисандр зовёт – громко, требовательно, сохраняя спокойствие голоса, но не души. И Трикс не отзывается, зато огромный кайнур смотрит на них, и в его глазах Лисандр не видит разума, но и животной отупелости тоже. Хищник, изготовившийся убивать, но ведь и люди – хищники.

— Уходите, милорд! — жёстко окликает в надежде быть услышанным, понятым. Лисандр выхватывает пистолет свободной рукой, и в этот момент Трикс зарывается в землю, словно повинуясь какому-то невысказанному приказу – и это совсем не радует. Ему приходится выпустить поводья, но они и не нужны, чтобы управлять конём: называя Пэйтонов коневодами с презрением, остальные не видят в этом никаких преимуществ.

Молю вас, боги! Направь руку мою, Старец. Не дай дрогнуть ей, Воин.

Позволь свершиться правосудию, Отец, пусть и над неразумным зверем.

Убереги всех нас, Неведомый.

Лисандр стреляет прямо в морду зверя: отвратную и прекрасную одновременно. Ему совсем не жаль убивать кайнура, вышедшего из подземных легенд. Потому что между его лапами Фрей, истерзанный, обглоданный, обожённый ядом. Его кровь впитывается в отравленную землю, запахом сплетаясь с гнилостными ароматами. Этот зверь жаждет смертей, и должен найти свою.

+3

33

Вашу руку, Лисандр Пэйтон, словно действительно направляют сами боги: зверь мечется, извивается — и все же вы попадаете. Выстрел оглушает, на секунду перекрывает его рев, чтобы тот затем зазвучал с прежней остротой — не от боли, но от ярости, захлестнувшей с новой силой. Такой выстрел мог бы убить, однако не сделал этого. Зверь оступается, двигается резко, без прежней плавности и выверенности, кровь от ранения застилает его глаза.

Он почти не видит, почти не слышит. Тому, кто живет под землей, зрение и не нужно. Ничего не нужно, пока чужая сила направляет его.

Тьма продолжает плясать вокруг. Она — как черное пламя.

Вы видите, что атаки гелтров бесполезны. В их руках мечи и луки — как бы глубоко ни входило лезвие, куда бы ни попадала стрела, зверь лишь лучше понимает, откуда исходит угроза. Ядовитая слюна стекает по челюсти так обильно, изливается на землю, острые зубы вонзаются в плоть тех, кто подходил слишком близко. Зверь выплевывает тела, которые перестают трепыхаться, нехотя. Он жаждет насладиться пищей, но это мельтешение ему мешает, и он принимается за следующего.

Два человека, три человека, пять, восемь, десять. В живых остается так мало.

Вы понимаете это: они все умрут.

Вы, наверное, тоже.

Вы можете только перезаряжать пистолет и стрелять снова — раз за разом.

Вы слышите, как кто-то кричит:

— Ратчеа пхиет!

Этот голос подхватывает другой, потом еще один и еще.

Они бросают свои мечи, их заменяют снаряды — в них плещется жидкость, их поджигают, кажется, это зажигательные гранаты? В тот момент понимаете, даже без перевода женщины со светлыми волосами, что они кричали. Вы слышали, как эти же слова неизменно скандировала толпа на главной площади, когда люди в черно-красных одеждах выводили на казнь еретика.

«Ратчеа пхиет».

«Сожгите его».

Вы могли бы им помочь: снять с мертвых тел такие же снаряды, поджечь стрелы, но вы — вивисектор, вы изучали кайнуров. Вы знаете, что дикие кайнуры почти не боялись огня, они жили в жарких пустынях, где воздух был горячим, нестерпимым, как само пламя. Это — их родная среда. За столетия вивисекторы сделали их более терпимыми к другим температурам, они чувствовали себя хорошо везде. Но этот кайнур — дикий. Что он делает здесь? Вы задаетесь этим вопросом, но не знаете ответа на него. Кроме того, что кайнур не должен тут находиться.

Это вас и смущает — в нем все слишком неправильное.


Вы, Альрик ван Гарат, приходите в себя. Ваше тело тяжелое, грузное, но даже так после полной свободы внутри зверя, оно кажется невыносимо тесным. Оно слушается с трудом, вам словно заново приходится учиться им управлять.

Барабаны вокруг звучат яростно, отстукивают безумный ритм — вы чувствуете его как собственное порицание.

Вы видите, как Аркан подходит к вам — он больше не бережет круг, стирает линии, его движения вопреки ритму барабанов по-прежнему плавные и потому ощущаются как угроза. Аркан склоняется над вами — теперь вы понимаете: вы сидите на земле, ваши ноги не удержали вас, — его руки, скованные цепями, покрыты кровью, он тянется к вам, снимает с вас маску. Без нее вам кажется, что вы беззащитны. Лицо Аркана близко, можно коснуться, стоит только протянуть руку, его чужие черные глаза смотрят на вас в упор.

— Борса чеоталнгон тхвеаг?

В его голосе вы слышите сожаление. Женщина со светлыми волосами все еще рядом, она переводит слова Аркана. В отличие от него в ее голосе только страх.

— Что… — она запинается. — Что ты сделал с собой?

Аркан роняет маску, его руки обхватывают ваши плечи.

— Анак траув бан ке самкеал, кхнхом мин ач анак бан те, — продолжает он. — Тае анак банкхеунх авеикхлеах тинох?

Женщина со светлыми волосами переводит его слова:

— Ты был отмечен, я не смогу тебе помочь, — она тихо вздыхает, кажется, находя в себе силы, чтобы успокоиться. — Аркан спрашивает, что ты видел там?


Альрик ван Гарат

оставшись со зверем, вы приняли Пустоту, отныне вы ей отмечены, отныне ваш Путь — Чтец.

дополнительная информация

порядок отписи: Лисандр Пэйтон, Альрик ван Гарат,
мастер игры

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/221.1565164016.png[/icon][nick]Аркан[/nick][status]в глазах смотрящего[/status]

+2

34

Боги слышат, направляют его – впору бы ликовать, да причин мало. Зверь не повержен, хоть и ранен, и бурая его кровь стекает по морде, переливаясь на свету, как гребни; он воет, и в голосе его слепая, животная ярость. Слепая – правильное слово, кайнур даже не пытается очистить глаза, неистово бросается на людей, мечется. Его зубы остры, но яд хуже всего: от Трикс на коже немало шрамов, этот же разъедает не только плоть, но добирается до костей, выжигает саму жизнь. И никакие одежды тебе не помогут.

На самом деле ничего не поможет.

Убрав меч, Лисандр направляет коня, стараясь держаться в стороне от кайнура – любая капля, и он останется без Осколка. Любая капля, и он останется без руки. Жизнь кайнура не берут мечи, не берут стрелы, и даже пули бесполезны – сколько не всаживай свинца, всё едино. Будто и не живой зверь перед ними, мёртвый давно, и покрытое трещинами тело лишь усугубляет это ощущение – если бы не кровь. Если бы не яд, в котором жизни столько же, сколько смерти, и она витает вокруг, окружает со всех сторон, дышит прямо в лицо.

Не благословение Неведомого – что-то хуже, не божественное, а потому отвратительное.

Их остаётся шестеро, и седьмой – кайнур. Трикс нигде нет, она не пытается напасть, но и не помогает, просто исчезает где-то под землёй в неизвестных глубинах. Подруга его юности, с которой пройдено так много, столько забот и радостей поделено пополам, в момент нужды слушает не его. Шестьсот лет одомашнивания рассыпаются в одночасье в прах, развеянный по ветру истории. И Лисандр не зовёт её больше, не думает, что придёт. Думает, что придёт не к нему. На разорённом поле среди павших надеяться не на кого.

Запах крови, запах яда, запах гнили, запах плоти – всё сливается в единую мешанину, едкую и зловонную. Пахнет смертью: всего и для всех.

Лицо бледно от напряжения, а во взгляде горит голубой огонь – не менее яростный, наполненный злостью и болью. Он желает смерти этому кайнуру, жаждет не меньше, чем тот – живую плоть себе на обед. И вновь мысленно возносит молитвы богам, надеясь на их помощь и защиту, вручая себя им. Будто вторя его мыслям, гелтры кричат – речь их по-прежнему груба, но уже не воспринимается чужой, неправильной. Кажется, он их даже понимает.

Сжечь, сжечь, сжечь – так поступают со всем, что претит Семерым.

Жечь еретиков, жечь язычников. Обратить в божественный огонь их жизни и всё, что дорого для них, связывает с ложными, проклятыми богами. Направить к Неведомому. В животном не может быть греха, ведь нет и разума, но этот кайнур настолько противоестественен, настолько неправильно всё происходящее, что это почти кажется выходом. Только лишь почти: кайнуры вышли из пустыни, они её дети, благословлённые палящим солнцем. И если сталь не берёт зверя, то сможет ли огонь?

Северные земли плодородны и красивы благодаря Маас, их совсем не трогает песок. И ведь пустыня, она совсем рядом, так почему кайнур выбирает своим домом не её? Не обжигающий песок, не ласкающие лучи солнца – людские поселения. Что может выгнать такого монстра, способного разорвать за раз несколько человек, с привычного места? Как во сне Лисандр помнит ту жажду, что ведёт зверя, но не находит ей истоков.

Как кайнур мог украсть реликвию, находящуюся в Морионских горах, за километры и километры от пустыни?

Слишком много вопросов, которые можно обдумать после – зверь с ним не заговорит, не даст ответов. Лисандр приподнимается в седле и кричит:

— Кидайте ему в пасть! Запихните огонь в глотку! — голос его громок, хорошо поставлен и совсем не дрожит.

На самом деле бояться ему просто некогда и отступать тоже некуда.

Он знает: даже если тварь бессмертна, даже если оружие её не берёт, даже если огонь нипочём, без зубов, без своей пасти ей никого не сожрать. Никого не убить без яда, что щедро сочится на и без того погибающую землю.

Он знает: именно в голове прячутся подушечки яда, настоящий подарок для любого вивисектора, но, что ещё важнее – месмера, способного сотворить не менее смертоносное оружие. И в Редларте целой голове древнего кайнура многие обрадуются.

Он знает: Альрик может оставаться где-то там внутри, слившись с этим зверем, и, возможно, каждый удар задевает его, возможно, прямо сейчас они обрекают его на смерть, пытаясь уничтожить неистовое чудище. Возможно, Альрик не слышит их, только чувствует, и уже не может вернуться.

А ещё он знает, что вокруг него живые когда-то люди, погибшие ради своей реликвии, что чудище пожрало, носит в своём чреве. Вокруг него мёртвые поля, лишённые жизни из-за яда. Гелтры – не его народ, но на его землях, которые он будет защищать вместе с живущими здесь людьми любого толка. И цена, она уже высока.

Когда кайнур нападает на ещё одного гелтра, тот успевает запихнуть горящий снаряд прямо в пасть.

И тогда Лисандр вновь стреляет.

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-08-31 18:10:38)

+3

35

Движения скованы, будто цепями, что обвивают змеями руки Аркана. Но нет, это всего лишь временное неудобство – постепенно конечности начинают вновь подчиняться его, Альрика, командам, хотя тело по-прежнему ноет, будто бы отторгает его после того, другого. Он понимает, что сидит на земле в нелепой позе, ноги подкошены, балахон растрепался, голова поникла. Поднимает взгляд, видит – Аркан идет к нему, все так же неспешно и почти угрожающе. На фоне звучат барабаны, но почему-то их мелодия доносится словно издалека, приглушенная невидимым барьером.

Когда Аркан снимает с барона маску, он не сразу понимает, что жрец говорит с ним. Сначала видит во всех деталях его окровавленные руки, кровь покрывает цепи ржавыми потёками, усиливая и без того металлический запах. Слова Аркана, как и стук барабанов, тоже доносятся издалека, звучат по-прежнему чуждо, но – неужели ему показалось? – в его голосе звучит сожаление. Кто бы мог подумать, что этот нечеловек вообще способен к эмоциям, особенно к жалости, состраданию. Боги, в том числе и Неведомый, не умеют проявлять жалость. Хотя Альрик не понимает, зачем его жалеть, даже когда слышит перевод из уст женщины. В ее голосе, наоборот, слышится страх, едва не поглотивший барона каких-то пару мгновений назад. Страх, пожалуй, самая человечная эмоция из всех существующих. Все люди боятся – чего-то или кого-то. Боятся ли боги?

Ван Гарат бросает безразличный взгляд на маску, выпавшую из рук Аркана, когда тот хватает его за плечи. Начало обряда, все эти ритуальные пируэты кажутся теперь такими далекими, будто и не сегодня случились. Слова кажутся сейчас излишними, но барон берет себя в руки и произносит:

– …

Понимает, что язык тоже не слушается его, слова застревают в горле. Звери не способны к человеческой речи, тем паче не владеют они Общим наречием. Он был зверем, видел и осязал, как зверь, хоть это и длилось недолго.

– Темнота… со всех сторон, – выдавливает Альрик из себя со второй попытки. Голос звучит глухо, во рту вязко от липкой слюны. – И там было… четыре фигуры, тени. Четыре, но не семь… Почему?

Кажется, он будто говорит сам с собой, не обращая внимания ни на черные глаза Аркана, ни на обеспокоенного посредника. Стоило ли говорить им, чужакам и последователям Неведомого, о том, что предстало его взору во время обряда? Но теперь уже поздно, сказанного не воротишь. Если и есть во всем Дагорте кто-то, способный прояснить случившееся, так это Аркан, а потому Альрик снова задает вопрос:

– Почему? И чем я отмечен?

От страха, переполнявшего его совсем недавно, не осталось и следа, он говорит сухо, отстраненно. Даже, пожалуй, умиротворенно. Краем глаза замечает, что его телохранители все еще стоят поодаль, переминаясь в нерешительности с ноги на ногу, но ни Лисандра, ни Дианы Фокс он не видит. И если о местонахождении первого Альрик знает почти наверняка, то о судьбе второй остается только строить догадки. Был еще Фрей, но о его судьбе он не хочет думать. Барон заглядывает в глубокий колодец черных глаз, но тело его непроизвольно отстраняется от хватки жреца, будто бы он чувствует, что теперь их разделяет пропасть еще более глубокая, чем раньше.

Отредактировано Альрик ван Гарат (2019-09-01 20:09:00)

+2

36

Когда женщина со светлыми волосами переводит сказанное, задает вопрос, Аркан долго молчит, не отвечает. Когда вы, Альрик ван Гарат, отстраняетесь от него, он отстраняется тоже, поднимается, возвышаясь над вами, и вы снова не понимаете, смотрит ли он на вас или уже нет. Кажется, что Аркан погружен в свои мысли, и остается только догадываться, о чем он думает.

— Пхеа снгиемоснат меан клет дийтх, — наконец ронят он.

Вы не понимаете значения этих слов, вы ждете перевода, и хотя Аркан сказал явно больше, женщина со светлыми волосами говорит лишь одно слово:

— Пустотой.

Аркан отходит. поворачивается к вам спиной, словно теряя всякий интерес. Когда он поднимает руки, гелтры, стоявшие ранее в кругу, кидаются к нему, освобождая от цепей, и Аркан спускает рукава, не заботясь о своих ранах. Барабаны замолкают, и тишину нарушает только отдаленный рев зверя.

— Кхнхом траувкар сантипхат, — говорит Аркан, и все разом отступают от него, будто смытые сильной волной.

Женщина со светлыми волосами смотрит ему вслед, а затем садится подле вас. Она еще не сказала ничего, но вы определяете и так, по ее лицу, по неуверенности в движениях — она знает не больше вашего.

— Аркан очень устал, поддержание ритуала после того, как он был нарушен, отняло у него много сил, — объясняет она, прислушиваясь к звукам. — Но если он ничего не сделал сейчас, значит, пока вам ничего не угрожает.

«Вам». Это отмечается само собой: разница между ее словами и тем, когда она переводила Аркана — там было «ты».

— Отдохните, барон. Возможно, вы и сами что-то о себе поймете, — потом она оборачивается к другим гелтрам, звучит чужая речь, и женщина со светлыми волосами снова обращается к вам: — О вас здесь позаботятся. Что вы хотите? Может быть, выпить? У нас есть вино.

Вера определяется жертвенностью, и тем она сильнее, когда кто-то готов пожертвовать ради нее собой — вы, Лисандр Пэйтон, видите это в гелтрах, которые не задумываются над собственными жизнями, только чтобы вернуть свою реликвию.

Вы видите, как один из них подходит к кайнуру ближе, позволяет чудовищной пасти схватить себя, и прежде чем яд расплавит все, даже саму душу, отправляет в глотку снаряд. Вы стреляете — и попадаете в цель: снаряд взрывается, выплевывает огнем, жаром и смертью, охватывает голову кайнура, проникает внутрь, языки пламени вырываются из чешуйчатой шеи. Больше не слышно ни рева, ни шипения — только потрескивает огонь, вспыхивает зеленым и желтым, выжигая яд. Сохраняют молчание и гелтры: победа — мгновение перед годами потерянных жизней, хотя вы и не знаете наверняка, так ли это для них.

Когда пламя затихает, тускнеет, они подходят ближе к телу кайнура, разрезают его кожу — теперь она, опаленная, чернеющая, поддается. Раскрывают тушу, роются внутри, ищут. Мертвый кайнур, раньше величественный и устрашающий, теперь напоминает кусок мяса, попавший на стол к мясникам. Извлекают из него окровавленную сферу — небольшую, диаметров десять-пятнадцать дюймов.

Их реликвия. Армонд.

— Нгуегочхангал чамох кеат, нгуегочхангал чамох кеат! — они повторяют эти слова, вздымая руки к небу.

Пока один из них не поворачивается к вам.

— Ты был храбрым, мальчик, — говорит он на Общем, его произношение оставляет желать лучшего, но вы его понимаете, как понимаете и то, что эти гелтры, скорее всего, и не знали, кто вы, не присутствовали, когда вы говорили с Арканом. Вы для них просто храбрый мальчик.

Они седлают коней, чтобы вернуться назад.

Они оставляют за спиной мертвого кайнура и возвращаются с победой.

Что оставляете вы, Лисандр Пэйтон?

Перед тем, как Аркан будет готов вновь говорить с вами, у вас есть немного времени. Буря прошла и настало затишье.

дополнительная информация

порядок отписи: Лисандр Пэйтон, Альрик ван Гарат,
мастер игры (по необходимости)

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/221.1565164016.png[/icon][nick]Аркан[/nick][status]в глазах смотрящего[/status]

+3

37

Пламя – отражение ярости. Оно бушует, голодно охватывая голову кайнура, вгрызаясь в его нутро, как тот совсем недавно в человеческие тела, и вместо яда течёт огонь, щёлкая и разлетается искрами. Всё заканчивается так, как и должно: враг сгорает в окружении гелтров; всё замолкает, шумит один лишь огонь. И он успокаивается, уступая место мертвенной тишине на мёртвой земле.

Ярость уходит вместе с чужой жизнью, не оставляя после себя ничего.

Осколок нервничает, переступая копытами, и стремится отодвинуться подальше от жжённой туши; по земле стелется запах опалённой плоти. Лисандр спешивается, отпуская коня, наблюдает молча за гелтрами, превращающими тело кайнура в изуродованную плоть. Знает, что они ищут, и не испытывает любопытства. Их торжество принадлежит только им, окровавленный шар – часть ритуала. Ритуала победы, ритуала радости.

Лисандр не чувствует победы и не испытывает радости.

Он кивает гелтру, не злясь. Его часто принимают за юнца, это – истина, с которой бессмысленно спорить. Только у него нет права быть ребёнком, да и было когда-нибудь? Он всегда наследник Киллиана Пэйтона, и только потом кто-то ещё.

Когда гелтры собираются, Лисандр к ним не присоединяется. И его оставляют одного.

Хотя на самом деле он не один. Вокруг – обезображенные трупы людей, истерзанные клыками и обожжённые ядом. Запах смерти совсем удушлив, обнимает тела, окутывая смрадным саваном, но Лисандр всё равно не уходит, бродит меж павших, аккуратно их отодвигает. Он ищет – и находит. Фрей с трудом узнаётся по одежде: обглоданный, пожёванный, изуродованный.

Он ждёт нестерпимой боли, пронзающей сердце.

Ждёт сожалений, отравляющих душу.

Ничего не происходит.

Когда Лисандр отправляет Беррика домой, то боится пропасть, умереть ненайденным и неотомщённым.

Когда Лисандр оставляет Фрея после себя, то боится остаться один, среди неизвестных ему людей, не своих.

Почему его страх забрал с собой чужую жизнь?

Почему он не слушал Фрея, но считал, что тот должен слушать его и соглашаться?

Будь он внимательнее, будь он сильнее, будь он храбрее – всё бы обернулось иначе. Да, будь он лучше.

Лисандр опускается на землю рядом и смотрит на свои ладони, отстранённо вспоминая, что это не его перчатки. Он думает: если бы не Альрик, они не нашли бы общего языка с Арканом. Если бы не Аркан, они не обнаружили бы кайнура. Если бы не гелтры, то не убили бы зверя. Два самых удачных выстрела прогремели в молитвах богам. Он – не один, коль боги всё ещё с ним, а ему нужно сделать правильный выбор. И, поднимая глаза к небу, тихо шелестит:

— Спасибо.

Земля рядом с кериганном вздымается, шумит и лопается, обнажая голову кайнура. Трикс смотрит, широко распахнув глаза; не испугана, но растеряна. И Лисандр подзывает её к себе, протягивая руку до тех пор, пока кайнур не решает выбраться из земли, подползти ближе, то опуская, то вздымая гребни. Жмётся кончиком носа к раскрытой ладони, жмурится словно в извинении. Да, он не один, но будет ли Трикс с ним и дальше? Или уйдёт по зову другого дикого кайнура? Удивительно, что эти одиночные животные подчиняются один другому; или всё потому, что Трикс маленький, одомашненный вид?

Мысли эти лишние, они – ненужные, совсем не к месту. И от этого становится легче.

Когда ворон опускается на тело Фрея, смотрит одним глазом внимательно и пронзительно каркает, Лисандр кивает ему. Он говорит:

— Да, я знаю.

× × ×

Они возвращаются втроём: Лисандр, Осколок и Трикс. Уставший от резкого галопа конь остаётся с остальными, а Лисандр спешит в рощу вместе с шелестящей в траве Трикс, желая увидеть Аркана – и не находит его. Зато видит Альрика: живого, целого и, кажется, здорового. Его не накрывает облегчением, несмотря на все страхи и опасения, но не потому что не рад – совсем наоборот. Просто мысли взволнованно витают вокруг новых тревог. Он надеется, что с Арканом всё в порядке: кровь по белой коже всё ещё слишком яркое видение. Но говорит совсем об ином, обращаясь к Посреднику:

— Их нужно сжечь.

Голос его напряжён – теряется время. Мёртвых больше не заботят мирские тревоги, но им есть куда спешить – к Неведомому, растворяясь в огне улететь под сень его крыльев в надежде стать пером. Воссоединиться с теми, кто давно утерян, стать вечным спутником бога.

Лисандр хочет сам проводить Фрея – меньшее, что он может.

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-09-03 20:01:19)

+3

38

♫ Wild, white horses
They will take me away
And the tenderness I feel
Will send the dark underneath
Will I follow? ♫

По спине пробегает холод, будто кто-то только что коснулся хребта; кто-то, не принадлежащий этому миру. Отмечен Пустотой. Альрик отказывается принять это, смотрит сквозь Аркана вдаль, видит, как он поворачивается к нему спиной и направляется прочь. Прочь, прочь от прокаженного – так это выглядит со стороны. На поляну наплывает тишина, дробь барабанов умирает, сгорая в собственном ритуальном пламени. Где-то вдалеке в предсмертной агонии ревет зверь, и барон не сомневается: там, среди деревьев, погибла и часть его самого.

Женщина-посредник занимает место Аркана подле ван Гарата, по-прежнему сидящего на земле. Ее голос звучит заботливо, несмотря на страх, звеневший в нем минутой ранее. Инспектор хочет побыть наедине, но не хочет показаться бестактным, а еще не в силах отказаться от вина даже сейчас, несмотря на все потрясения сегодняшнего дня. Или, может быть, именно благодаря этим потрясениям. Он кивает женщине, с благодарностью смотря в ее подведенные глаза, и произносит:

– Благодарю вас. От вина я точно не откажусь. Но после этого позвольте мне побыть наедине. Собраться с мыслями.

Он сомневается, что ему удастся понять что-либо о себе, как выразилась эта женщина. Да и что тут понимать? Он прожил полвека, преследуя призрачные цели, маячившие где-то вдалеке, а сегодня весь его с невероятной скрупулезностью выстроенный мир рухнул в одночасье, разлетевшись на тысячи осколков. Инспектор знал многих, кого погубила жажда власти, а сегодня и сам присоединился к этому постыдному пантеону тщеславия. Отмечен Пустотой – что это значит? До сего дня Пустота была в глазах Альрика не более чем преградой, из-за которой прекратилась внешняя торговля королевства, а значит, и приток золота. Он воспринимал ее не как смертельную угрозу, а как досадное недоразумение, якобы созданное богами Хаоса. Божественные дела интересовали его не больше, чем сплетни на базаре, ведь из них он никак не мог извлечь выгоду. Но сегодня он сам оказался причастен к Пустоте. Барон почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Посредник удалилась, вероятно, направившись за вином. Внезапно на него накатила непреодолимая усталость, будто бы побочный эффект от участия в ритуале. Стянув в себя черный балахон, он проковылял к своим телохранителям и все тем же хриплым голосом отдал распоряжение:

– Возвращайтесь в деревню и ждите меня там. Здесь я справлюсь и без вашей помощи. Об оплате договоримся на обратном пути в столицу.

Даже в минуты смятения духа ван Гарат не забывал о своей второй природе – деньгах. Когда наемники скрылись, он прислонился к ближайшему дереву и, опираясь на ствол, тяжело сполз на землю. Сохранность походной мантии больше не заботила его, все равно ткань уже была перепачкана грязью. Когда один из гелтров принес ему кубок с красным вином, барон одним движением влил в себя прохладную вязкую жидкость, сдержанно кивнул гелтру, давая понять, чтоб его оставили в покое.

Он чувствовал, как терпкий напиток разливается по телу – ощущения совсем иные, нежели в случае с ритуальным пойлом Аркана. Совсем скоро он осознал, что его клонит в сон, такой долгожданный и мягкий своими объятиями. Барон задремал, прислонившись к дереву, а голова безвольно упала на грудь.

***

Альрик не знал, сколько проспал, но явно недолго – тени были примерно в тех же местах, что и ранее. Его разбудили шаги и чье-то ненавязчивое присутствие. С трудом придя в себя, как это обычно бывает после непродолжительной, беспокойной дрёмы, он увидел фигуру Лисандра Пэйтона, стоявшего рядом. Его лицо выражало скорбь и, пожалуй, усталость. Барон знал и без слов, по кому скорбел юный лорд.

Отредактировано Альрик ван Гарат (2019-09-05 12:28:37)

+2

39

Посредник гораздо спокойнее, не разделяет нервозности Лисандра, но, кажется, и её трогают какие-то свои тревоги; уверенности в этом нет, но и заинтересованности тоже немного. Она кажется отличной от всех гелтров: то ли из-за плавного Общего, то ли из-за светлых волос, не скрытых от глаз. Размышлять об этом сейчас не хочется: зверь повержен, но отчего-то терзает изнутри острыми клыками, отравляет мысли. И тогда ему отвечают:

— Мы начнём, как только будем головы.

Лисандр замирает, смотрит в чужие глаза и медленно, незаметно выдыхает.  Наконец приходит в себя, развенчав часть тревог: на самом деле среди гелтров незачем беспокоиться об упокоении мертвецов и сопровождении их в последний путь, но мысли всю дорогу циклятся именно на этом. Легко понять почему — так проще не думать о другом, проще забивать мысли ненужным и глупым. И, опомнившись, Лисандр выражает свою благодарность, а после оглядывается по сторонам. Взгляд невольно уводит к барону, неожиданно одинокому, даже его молчаливых телохранителей нигде не видно. Как и мисс Фокс, о которой в суматохе совсем позабыто.

Всё ещё так много неразрешённых вопросов.

Трикс поднимает голову, едва заметно шевеля гребнями, во взгляде её уже нет страха, нет затравленности, лишь привычное любопытство и даже небольшой азарт. Наконец она может исследовать весь лагерь и познакомиться с людьми, обшарить каждый угол и выяснить природу странных запахов — интерес легко читается по её морде. Она кажется единственной действительно живой среди остальных.

Когда она ныряет в траву, намереваясь убежать к ближайшей палатке, Лисандр приказывает:

— Стой, — прохладно требует: — Вернись.

И Трикс возвращается, приподнимается и смотрит почти озадаченно, с немым вопросом, на который не получает ответа. Лисандр направляется к барону, утерявшему весь свой лоск и выглядевшему... как-то слишком обыденно. Это кажется неприятным, отталкивающим и совершенно неправильным, и, если спросить почему — ответа нет. До того харизма барона кажется такой осязаемо яркой, что сейчас под сенью дерева словно другой человек: немолодой, сонный и потрёпанный. Наверно, Лисандр и сам выглядит не лучшим образом; взгляд мимоходом цепляет перчатки, запачканные порохом и кровью.

— Мне сказали, Вы остались в звере, — заговаривает он первым, не подавая руки, чтобы помочь подняться, вместо этого присаживаясь рядом. Тянет уставшие ноги и вновь сгибает в их коленях, опустив одну руку поверх, а потому глядя через плечо — внимательно, без улыбки.

«Как Вы себя чувствуете?».

Думает: так спросить будет правильно. Вежливо. В рамках приличий. Интересоваться самочувствием банально и ни к чему не обязывает с одной стороны, с другой — болезненная необходимость, проявление участия, на которое неизменно обращают внимание. Неважно, насколько ты заинтересован, неважно, каким будет ответ, но показать беспокойство — одно из обязательств. Цепи правильных манер захлёстывают их с самого детства, сжимают, не дают сделать шаг не туда.

Вежливым будет поинтересоваться местонахождением телохранителей и мисс Фокс. Вежливым — потому что ему на самом деле всё равно.

А потом приходит Трикс. Озадаченность на её морде медленно сменяется растерянностью при взгляде на барона, и совсем резко — непризнью. Отскочив немного назад и в сторону, она припадает к земле, яростно расправляя свои гребни, и тихо, угрожающе шипит. Не нападает — ждёт приказа, готовая сорваться в любой миг, а во взгляде непривычная и неприкрытая враждебность. В нём больше нет узнавания.

Лисандр не приказывает напасть. Не приказывает и успокоиться.

Он вспоминает, как кайнур радостно смотрит на Альрика, поднимаясь от пыльного пола, почти тянется к нему, пуская ядовитую слюну от едва сдерживаемого любопытства.

Он вспоминает исступление и сжигающий изнутри голод, безумную жажду, что диктует: убить и сожрать. Помнит, кого именно убить и сожрать; перед глазами истерзанное, изуродованное тело.

Правая рука — дальняя от барона — слегка шевелится; ладонь на рукояти меча, пальцем касается змея.

И тогда он спрашивает:

— Что произошло?

Почему — вот что действительно интересно. Понять хочется больше, чем узнать. И вместе с тем кажется, что он догадывается о причинах.

+3

40

Ковер из мха нежно отзывается на прикосновение ладони, когда ван Гарат проводит по нему рукой, одновременно наблюдая за тем, как Лисандр присаживается рядом. Его одолевают противоречивые чувства: легкая досада, что его сон был потревожен, но в то же время – своего рода облегчение, что он вновь видит знакомое лицо. Казалось бы, они знают друг друга меньше суток, но барону кажется, что он понимает этого паренька с ярко-голубыми глазами гораздо лучше, чем гелтров, чья община так и осталась неразгаданной тайной.

А еще – благодарность; в первую очередь от того, что Лисандр не задает глупых вопросов, как того требуют правила приличия. Альрик понимает, что со стороны он, наверное, представляет собой жалкое зрелище: полноватый старик в грязной мантии, привалившийся к дереву, будто выдохся после непродолжительной прогулки в лесу. Что бы подумали его коллеги по торговой палате, если бы их глазам предстала подобная картина. Но ему уже все равно.

Молодой Пэйтон знает, что барон чувствует себя прескверно, но юношеское любопытство все же вынуждает его докопаться до истины. Он хочет знать, что произошло, а вслед за этим потянутся и другие вопросы – как, почему, зачем… Альрик давно усвоил, что есть секреты, которым лучше остаться неразгаданными, но самый главный из них – это секрет чужой души. Надо запереть его на замок, а ключ выбросить; или еще лучше – зарыть глубоко под землю в какой-нибудь южной роще, рядом с какой-нибудь деревней, название которой потом и не вспомнишь.

Прежде, чем заговорить и хоть немного утолить пытливость Лисандра, барон замечает, что ручной кайнур словно не в себе. Смотрит на него, шипит и словно готовится к атаке. Ему опять-таки все равно, пусть это деяние останется на совести хозяина животного. Настолько все равно, что он даже не упоминает, как этот кайнур был готов подчиниться любому его приказу, как он обладал властью, недоступной ни одному вивисектору, о которой они даже не мечтают. Сейчас подобная информация кажется лишней, неуместной. Зачем без повода расстраивать другого человека?

– Верно, я остался, но вот я здесь, все еще живой, хоть и слегка потрепанный, – наконец произносит Альрик и невесело усмехается, не поворачивая к собеседнику головы, не смотря на кайнура; его взгляд устремлен сквозь рощу куда-то вдаль. – Видать, еще не пришел мой час встретиться с Неведомым.

Он сжимает рукой небольшой клочок мха, отдирает его земли.

– Произошло то, милорд, что не поддается логическому объяснению и что недоступно пониманию столичных снобов, каковыми мы и были… до сегодняшнего дня. Мы прикоснулись к чему-то за гранью человеческих возможностей, однако, в то время как вы повернули назад, я пошел вперед. – Он облизывает губы и произносит тихо: – И, судя по всему, поплатился за это.

Хоть им и довелось пережить схожие ощущения, ван Гарат зашел гораздо дальше, и теперь понимал, что между ним и Лисандрам всегда будет пропасть, почти такая же глубокая, как между всеми ними и Арканом. И он не собирался перебрасывать через эту пропасть мост, просто не видел в этом нужды. Четыре тени, детская считалочка, метка Пустоты – разве парнишка способен понять это?

+3

41

Лисандра терзает ещё больше вопросов, они сами всплывают в голове: целый ворох к уже имеющимся, всё ещё безответным. И неясно за какой ухватиться в первую очередь, о чём полюбопытствовать, как лучше расспросить. Альрик не даёт ожидаемых ответов, отвечая очень обтекаемо; он – всё ещё вода, несмотря на потрёпанный внешний облик и притаившуюся усталость. Здраво сомневаться в том, что ответы будут предоставлены, а истина раскрыта такой, какая она есть, пусть даны подводки спрашивать дальше.

Есть ещё кое-что.

На самом деле Лисандру не так уж любопытно. Усталость – сильнее его, а эмоции, в отличие от вопросов, не вспыхивают так ярко, приглушённые потерями. Да, знать он хочет, но не готов продираться вопросами и наводящими уточнениями через чужую мягкую, но не разбиваемую броню: сколько реку не режь, она будет течь с прежней силой. Быть внимательным, подлавливать на случайных фразах – это привычно и одновременно почти невыносимо.

Он не считает себя снобом, а уже тем более столичным, потому что ненавидит Дагорт, а тот не принимает его. Едва ли хоть день своей жизни Лисандр будет чувствовать себя там своим, дома – даже рядом с дядей. И вместе с тем он не спорит, не опровергает, потому что понимает, что именно подразумевается под этими словами. Их разделило, и то, что произошло с каждым, оставило свой отпечаток. Всем пришлось отдать свою плату: и ему, и гелтрам, и Альрику – какой бы она не являлась.

— Аркан показал нам больше, чем мы могли бы представить, — Лисандр слегка усмехается, переводя взгляд на Трикс, — Я рад, что Вы каким-то образом знакомы с гелтрами. Без Вас, думаю, встреча вышла бы иной.

Лисандр говорит почти бездумно, не гадая и не представляя других исходов, но зато с искренней, пусть и немного блеклой благодарностью. Заслуги – это заслуги, и помощь Альрика действительно неоценима, даже если это случайное стечение обстоятельств. Как много он знает и сколько из этого решает поведать? Ведомо ему одному. А Лисандр знает, что им всё равно вместе возвращаться в деревню, потому что они оба не доберутся до своих городов без запасов и банального отдыха. Альрик – обратно в столицу, его же дорога лежит в Редларт, родные стены, и рахшас с этой учёбой. Но перед этим…

Взгляд скользит по лагерю и вновь не находит Аркана. Лисандр должен знать, как помочь земле, и гелтры об этом упоминали. Остаётся только ждать – без ответа на главный вопрос уезжать он не хочет.

Он окликает Трикс, манит к себе – нет, ему не всё равно на её поведение. То, что затрагивает Альрика там явно связано с реакцией кайнура, и это беспокоит. Трикс – одно из самых добродушных созданий, не проявляющая агрессию без причины, и то, что она чует в Альрике вызывает опасения особенно после проявленной симпатии. Ах, если бы он мог просто понимать кайнуров! А оказывается, что он знает о них слишком мало.

Трикс повинуется, но обходит Альрика по дуге, сохраняя дистанцию: готовая атаковать, но не приближаться. Шипит ещё раз напоследок, а после укладывается на вновь опущенные колени, не сводя внимательного взгляда с Альрика, явно не собираясь более упускать его из виду. Пускай – так спокойнее. Лисандр гладит рассеянно её по голове, и гребни слегка опускаются, но тело по-прежнему напряжённо, готово к атаке.

Он запрокидывает голову к стволу дерева и говорит:

— Это был кайнур. Огромный, сильный, жестокий – сошедший со страниц историй о Теогриссе Хогге, — голос задумчивый и оттого немного приглушённый. Конечно, Альрик знает историю, а кто нет? Тогда, столетия назад, под знамёнами Хоггов все объединились: люди Редларта с кровожадными и ядовитыми кайнурами и люди Мориона с хитроумной ловушкой из пороха. Теперь остров раздирают противоречия и амбиции знатных домов, а враги никуда не исчезают, лишь принимают новые облики. Лисандр невесело усмехается и добавляет: — Его яд расплавлял тела.

Как много событий в воспоминаниях Альрика? Смерть Фрея, смерть гелтров? Когда именно он покидает тело кайнура – до ударов или после? Лисандр хочет спросить, но останавливает себя почти сразу: ведь на самом деле не хочет. Ему не надо знать, ощущает ли барон вкус Фрея на чужих зубах, помнит ли неистовство раненного зверя, видит ли преданный взгляд Трикс. Поэтому он продолжает рассказывать, не спрашивать.

— Мне кажется, этот зверь был чем-то одержим. Может, реликвией гелтров, которую сожрал? Я не знаю, но мы не могли его убить. Удары находили цель, но лишь злили кайнура, не останавливали. Даже, когда я попал ему в морду, — Лисандр коротко хмычет и смотрит на Альрика, опустив голову. — Нам пришлось взорвать его пасть и голову вместе с ней, и только тогда он замер.

Как многое из этого помнится Вам, барон? – замирает невысказанное.

Лисандр думает, как много не скрывал бы Альрик, боги – они всё видят. Неведомый видит всё и ведает всё, ведь именно он – последний судья. В этой роще его сила кажется почти осязаемой, но для Лисандра она – как объятия. А что же для барона?

+3

42

Лисандр больше не задает вопросов, но по-прежнему хочет знать ответы. Знание манит, но оно же может и обжечь; знание слишком опасно, а потому должно быть скрыто от взора простых людей, так же как скрыто то, что находится по ту сторону Купола. Только Неведомый – через своего посредника – способен дать ответы, но принесет ли это облегчение им обоим, Альрику и Лисандру? Он не тешит себя ложными надеждами: пройдет много времени, прежде чем он сможет понять, принять то, что произошло сегодня с ним, а долгожданные ответы могут только усугубить ситуацию. Спасение в неведении, но барон все же должен услышать последнее слово Аркана, его вердикт. Хворь, поразившая здешние земли, беды местных жителей, недоумение Пэйтона – все это больше не занимает его мысли. Четыре тени и Пустота. Они вытеснили все остальное, что там было.

В конце концов, он вовсе не обязан реагировать на только что произнесенные слова, но все же находит в себе силы ответить:

– Я был там, видел и осязал, но детали… они ускользают от меня, подобно песку на раскрытой пятерне. Я даже не знал, что это был кайнур, пока вы не сказали об этом, милорд. Да и разве зверям ведомо, какие названия мы для них выдумали? – Он бросает взгляд на Трикс, свернувшуюся с враждебным недоверием. – Имена и названия – это лишь ржавые короны, которыми мы венчаем то, что видим, подгоняя сущность вещей под свои представления. Вы знали, что у гелтров нет имен в привычном нам смысле?

Барон не намерен обсуждать с Лисандром то, что произошло, пока он находился в теле зверя. Слишком мало времени минуло, эмоции еще слишком сильны. Они слепят и жгут. В моменты сильных душевных потрясений некоторые начинают биться в истерике, некоторые замыкаются в себе, а некоторые – подобно ван Гарату – блокируют все переживания, чтобы вернуться к ним позже, когда они остынут, подобно углям в ночном костре.

– Мне действительно доводилось иметь с ними дело, хоть и не напрямую. А еще я читал о них, когда был примерно вашего возраста, может, чуть постарше. И раз уж вы вспомнили Теогрисса Хогга, то позвольте мне нырнуть в пучину истории еще глубже. В далекие времена, когда Тервин Завоеватель подминал под свое правление одно государство за другим, в их числе и Дагорт, ему довелось столкнуться с гелтрами. – Альрик смотрит на небо, как будто надеясь увидеть те события воочию. – Они обратили армию Тервина в бегство благодаря силам Аркана. В летописях говорится, что он поднимал павших воинов одного за другим, и те бросались на сторонников Тервина, как бешеные псы. Решайте сами, верите вы в это или нет, но после того, что мы испытали сегодня, я склонен думать, что древние рукописи не врали. Гелтры поклоняются не только Неведомому, но и самой смерти как домену своего бога. И могу предположить, что для них смерть – не более, чем естественный этап существования. Не конец всего. Боитесь ли вы смерти, милорд?

Теперь Альрик впервые смотрит прямо на Лисандра и замечает, что он тоже устал, его перчатки запачканы кровью (ему без надобности спрашивать, чей именно, ибо он уже знает ответ), а одежда потрепана. В голубых глазах поселилась печаль, но в то же время в чертах лица угадывалось и умиротворение, как будто он стал одним из них. Одним из гелтров. Альрик моргает, стряхивая это мимолетное наваждение.

+3

43

Лисандр, кажется, понимает. Он ведь тоже едва помнит происходящее внутри кайнура, остаются только ощущения и тот самый голод, охвативший всё это существо. В тот момент, когда эмоции сливаются, а чужая жажда становится собственной, Лисандр отторгает это, стремясь к своим богам и Аркану, Альрик же – принимает. И из-за этого на него невольно смотришь иначе, не без невольно сочувствия перед этой слабостью. Едва ли в Альрике живёт зло и эта ненасытность, а слабость – она свойственна всем.

Понимает он и другое: они с Альриком ничего не знают друг о друге, кроме самого поверхностного. Им не приходится часто сталкиваться; для Лисандра барон – человек важный, видный и имеющий немалый вес как в обществе, так и при короне. Конечно, он в курсе истории с Натаниэлем, но она-то как раз не кажется особенной: кто не дрался из-за женщин? А то, что Альрик отказывает в дуэли бросает тень разве что на его честь, но в остальном… какая разница? Тем более Натаниэль человек довольно вспыльчивый и влюбчивый – опасные для спокойной жизни качества.

Жизнь барона сокрыта мраком, а его помыслы для Лисандра в той тьме, что чернее Пустоты. Действительно ли он помнит так мало или лишь скрывает? Опуская взгляд, Лисандр по-прежнему видит враждебность и неприязнь: что же чует кайнур? Ей нравится барон, но ей не нравится то, что скрывается внутри него – такие приходят мысли. И от этого холодок пробегается между лопаток. Если подумать, инспектором торговой палаты становятся не за простой титул барона.

Кайнур. Соль земли. Соль ведь уничтожает землю – это так просто. Почему это не приходит в голову раньше, а только сейчас из-за случайных аналогий со словами и названиями? Впрочем, чем это может ему помочь.

Лисандр вновь смотрит на Альрика и слегка качает головой: нет, он ничего не знает о гелтрах, кроме рассказанного самим бароном. И ведь тогда он говорил правду: об Аркане, о Неведомом – эти знания смирили гнев Лисандра, не позволив обернуться злостью против божественных последователей. Альрик мог просто спасать себя, не желая быть втянутым в ненависть деревенских к чужакам, но ведь он всё это время находился рядом: помогал, невольно направлял. Пока не выбрал иной путь в объятия чьи-то инстинктов.

Почему доверие – это сложно? Почему люди – это всегда сложно?

Подозрительность попросту выматывает. И, на самом деле, он так и не может решить: доверять всему сказанному Альриком или нет.

Гораздо проще думать о гелтрах. Например, он помнит, что у Посредника нет имени: его это не удивляет, ни тогда, ни сейчас. Лисандр готовится выслушать историю, проливающую свет на такую традицию, но Альрик заводит речь совсем об ином – растерянность мимолётно отражается во взгляде и только. Он уже поглощён рассказом, историей, что простирается далеко за пределами Дагорта: там, где побывать ему уже не суждено. Тервин Завоеватель – фигура исторически любопытная, если говорить о Дагорте. Конечно, он узурпатор, пришёл в их земли ради одной лишь наживы, но ведь именно он принёс с собой Семерых – любимых богов. И хоть Лисандру нравится история о том, как кайнуры помогли избавиться от Тервина, но тот помог избавиться от язычества и прийти к правильным, лучшим богам.

Только почему, веря в Семерых, Тервин Завоеватель напал на гелтров? На Аркана, посредника между людьми и Неведомым? Это настолько богохульно и омерзительно, что вызывает отвращение – большее, чем миазмы полей.

Возмущение его гасят другие мысли: воскрешение. К этому относится ещё тяжелее. Звучит просто невероятно, что мёртвые могут восстать, обратиться против своих же с чьего-то приказа – сколько в этом силы, сколько возможностей! И ничего удивительного в том, что сила эта принадлежит жрецу Неведомого – только он ведает смертью. И вместе с тем, пусть силы даны самим богом, это тоже кажется до ужаса богохульным. Вместо того, чтобы сжечь тела и позволить им вознестись к богу, их заставляют двигаться, мучают против их воли. Конечно, они сами пошли против бога, выполняя приказ своего короля… так это сложно.

Ни к чему эти размышления. Если Неведомый наградил их этой силой – так и должно быть.

Они встречаются с Альриком взглядами, и Лисандр едва заметно приподнимает уголки губ.

— Смерть – не конец всего, — отвечает он согласно, — мы становимся частью Неведомого, путешествуем вместе с ним, видим гораздо больше. И можем приглядывать за теми, кто нам дорог, оберегать их.

Он не спешит отвечать на прямой вопрос, вновь прислоняется к дереву затылком и поднимает глаза к кроне, невольно отмечая, что солнце кренится к закату. На самом деле, Лисандр и сам не знает ответа, никогда над этим не задумывается – он так молод, смерть слишком далека от него.

И всё же незримо рядом с ним.

Она там, где убийство деда. Там, где смерть бабушки и матери. Где-то там в горах. Где-то там среди полей.

Кружит чёрным вороном.

— Я не хочу умирать так рано и не стремлюсь к смерти, — наконец заговаривает он после недолгого молчания. В битве с кайнуром его не трогает страх за собственную жизнь – не больший, чем за чужие. Перед ним цель: уничтожить то, что отравляет поля и пожирает людей, и в тот момент страх просто не успевает его охватить. Но ведь это гелтры бросались вперёд, не он смотрел прямо в пасть кайнура. Разве может он судить, может дать честный ответ? Нет, едва ли. — А Вам, милорд? Страшно уйти в костёр Неведомого так рано?

Отредактировано Лисандр Пэйтон (2019-09-07 16:28:21)

+2

44

В самом деле, страшно ли ему? Альрик никогда не отличался особой набожностью, ему с детства прививали материальные ценности превыше духовных, и если бы не черно-красная пасть инквизиции, развераствая и вечно ненасытная, он бы и вовсе перестал ходить в церковь. На людях он сохранял необходимую меру набожности, чтобы не ловить на себе косых взглядов, церковь же посещал только по случаю религиозных праздников, будь то день старшей крови или праздник света. Выходя в свет, он не вел разговоров о вере, не бил себя в грудь, доказывая свои убеждения. Учение Семерых вовсе не претило барону, просто он придерживался мнения, что может принести гораздо большую пользу в прохладе своего кабинета, а не в церковной толчее под величественными, беспристрастными сводами. Там он чувствовал себя чужим, почти что ненужным.

Молодой Пэйтон же, судя по всему, не разделял его взглядов и был человеком глубокой и искренней веры. Его священный трепет пред лицом Аркана, его слова о Неведомом – все это многое говорило об отношении к Семерым. Скорее всего, он ненавидел богов Хаоса и их последователей, у ван Гарата же попросту не было времени думать о них. Бывал ли Пэйтон на публичных сожжениях и казнях, от которых барону всегда становилось плохо? Доносил ли инквизиции на прислугу, которая молится недостаточно истово? Впрочем, это не так уж и важно.

– О нет, милорд, я уже давно перестал бояться смерти, – ровным тоном произносит барон после секундной заминки. – На своем веку мне довелось повидать много чего, так что, когда придет мой час, я буду готов. Мне не за что цепляться в этой жизни, моля Неведомого дать отсрочку. Но пока что мое время не пришло. Не совсем.

Возможно, Лисандр сочтет подобные слова неуважением к всемогущему богу смерти, ведь только он властен над такими вещами, но сейчас барон впервые говорил искренне, не увиливая от ответа и не вытаскивая из рука заранее заготовленные фразы. У него действительно оставались еще незаконченные дела, и хотя он не сомневался в неподкупности Неведомого, он каким-то образом знал почти наверняка, что еще располагает временем про запас. Ему доводилось видеть смерть – и со стороны, и в глазах близких людей; он видел множество ее проявлений, но ни разу не видел на лицах умирающих нависшую тень Неведомого и не слышал шелест черных крыльев ворона.

То, что открылось ему сегодня благодаря Аркану, оставит в душе неизгладимый отпечаток, в этом Альрик не сомневался. Другое дело – как именно это отразится на его планах, и что же значит эта отметка Пустоты. Инспектор отогнал от себя подобные мысли: еще рано, осадок сегодняшнего дня не успел кристаллизоваться.

Он чувствовал, что его собеседник пока слишком молод, чтобы можно было открыть ему всю правду; он не способен принять те вещи, которые движут бароном по жизни; и уж тем более те вещи, которые повлияли на его решение нырнуть в разум огромного кайнура. Была ли это мимолетная слабость? Безусловно, но в то же время это было и проявлением отваги. Он поддался своим низменным желаниям, но при этом рискнул сдернуть завесу, от которой другой бы с отвращением отшатнулся. Прикоснуться к силе, недоступной простому человеку. А в ответ, если верить Аркану, к нему прикоснулась сама Пустота. Его помыслы и мотивация всегда были недоступны окружающим, он выстроил вокруг них стену, что прочнее королевской твердыни. И эта стена не рухнет. Не сегодня.

+2

45

Женщина со светлыми волосами возвращается, смотрит на вас, Альрик ван Гарат, украдкой: возможно, то, что вы отмечены Пустотой, не дает ей покоя, а возможно, она просто слышала ваш ответ на вопрос Лисандра Пэйтона — говорить о смерти в присутствии последователей Неведомого значит неизбежно затрагивать их интересы. Но она не говорит ни об этом, ни о Пустоте.

— Кем бы ни были те, кто украл нашу реликвию, их наверняка пожрал зверь. Мы шли по их следу, но он оборвался здесь, в этих землях. Мы думаем, что зверь не смог совладать с его силой, как и не смог уничтожить.

Конское ржание вдалеке отвлекает, и женщина со светлыми волосами поднимает голову, вглядываясь сквозь деревья: гелтры собрались на поля, чтобы предать огню павших, они выехали без телег — они не будут перевозить тела, не будут их тревожить больше, и так заставив долго себя ждать.

Она отвлекается снова, когда чувствует Аркана — иначе не скажешь, она сидела к нему спиной, тот как всегда слишком тихий, но она все равно обернулась к нему, склонила голову. Аркан подходит ближе и все же сохраняет дистанцию. Вы, Альрик ван Гарат, возможно, снова подумаете на себя. Это ощущение теперь будет преследовать вас постоянно. Аркан выглядит так же, как и в начале вашего знакомства: следы ритуала, который измучил его, прошли, свежая одежда скрывала следы.

— Кхнхом траувкар реагкай, — проговаривает Аркан.

Женщина со светлыми волосами медленно кивает.

— Это ваши земли, лорд Пэйтон, — обращается она к вам, — и поэтому мы спросим разрешения. Можем ли мы забрать тело зверя?

Где-то в глубине своего разума вы понимаете: его может изучить Коллегия Исследователей, вы помните странные следы-трещины. Может быть, вы смогли бы понять, что это. Может быть.

дополнительная информация

порядок отписи: Лисандр Пэйтон, мастер игры

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/221.1565164016.png[/icon][nick]Аркан[/nick][status]в глазах смотрящего[/status]

+3

46

Лисандр задумчиво кивает, но понимает всё равно не до конца: несмотря на все события его ещё слишком короткой жизнь, смерть кажется такой далёкой, даже среди лагеря гелтров. Тяжело осознать, что его жизнь действительно может оборваться вот так просто, что одно мгновение ты ещё живой, а в другое пылаешь в огне, отправляясь к Неведомому по дороге из воздуха и пепла. Собственная жизнь кажется попросту неприкосновенной! Может от того, что, несмотря на всю любовь к богам, ему есть за что цепляться в этой жизни – за слишком многое.

Когда придёт его час, о чём он станет молить Неведомого: дать ещё немного времени или скорее забрать к себе?

Однажды, он это узнает.

Лисандр поднимает взгляд на подошедшую Посредника, и Трикс тоже оживляется, прекратив растрачивать свою подозрительность на Альрика. В её глазах вновь тлеет любопытство, но с места кайнур не двигается, перекинувшись через ноги и устроившись достаточно для себя, но не для Лисандра, удобно. Впрочем, в отличие от слов Посредника, неудобство его не трогает.

— Я рад, что ваша реликвия в порядке, — Лисандр едва заметно и скорее устало улыбается, но думает не об этом. Для чего красть реликвию у гелтров, и кто те люди, в чьих возможностях провернуть подобное? Какой силой обладает эта странная сфера, разглядеть которую толком не удаётся, но ценность её неоспорима. Она ли причина странного поведения кайнура и его внешнего облика или же есть что-то ещё?

От нового вопроса обдаёт холодком: из чего сделана эта реликвия, если яд древнего кайнура её не трогает?

Есть ещё кое-что: слепо не заметить изменившийся взгляд Посредника в отношении Альрика. Будто она что-то ожидает от него, высматривает, и это что-то неприятное. Это легко накладывается на агрессию Трикс и её подозрительность: чутьё зверя тоньше человеческого. И тогда Лисандр понимает: Альрик не друг ему, а лишь невольный союзник, временный. Цена, что Альрик отдаёт за своё любопытство, она очевидно несёт в себе что-то тёмное, неприятное и отталкивающее. И стоит выяснить, что это.

Лисандр отвлекается на конское ржание, поворачивает голову, но со своего места не может увидеть, что происходит, впрочем, догадываясь. Его душа вновь рвётся обратно в поле, к оставленным телам, охраняемых воронами, но поднимается он не поэтому – видит приближающегося Аркана. Вольготно сидеть под деревом в его присутствии кажется чем-то почти кощунственным, не просто неуважительным. Ему приходится сдвинуть Трикс, но прежде чем выступить навстречу, он помогает подняться Альрику; спокойствие не сходит с лица, и рука не дёргается, когда Трикс неодобрительно шипит.

Он выходит из-под сени дерева навстречу Аркану, и с неожиданным облегчением замечает, что тот в видимом порядке. Помнит искажённое болью лицо, напряжённые руки с гремящими цепями, помнит стекающую по коже кровь. Змеёй закрадывается мысль: кровь его на вид ничем не отличается от обычной, человеческой, а на вкус – она такая же? И тут же ужасается, запихивает эту мысль подальше, словно опасаясь, что Аркан может читать его мысли – настолько самому это кажется отвратительно неправильным.

Когда Посредник переводит, Лисандр не может не отметить, что речь Аркана куда как короче – в противовес прошлым беседам. Он сомневается, что его действительно спрашивают, а не требуют, но не позволяет этим сомнениям охватить себя, задумавшись. Кайнур, беснующийся в их полях совсем недавно, вызывает не только опасения, не только сожаления о пропавшем в огне яде, но и не померкнувший интерес. Слишком много странного в его поведении: начиная местом обитания (ведь воры не забрались в пустыню, их след теряется здесь) и заканчивая внешним обликом. Пусть растерзанное, но тело кайнура может показаться любопытным вивисекторам и, на самом деле, Лисандр предпочтёт, чтобы его судьбу решал отец.

Думает он и том, что гелтры явно знают намного больше, чем говорят, но ведь он и не спрашивает?

Им нужно тело этого зверя, но зачем? Какой прок от мёртвого животного, когда реликвия уже у них?

— Этот кайнур нанёс нашим землям огромным ущерб. Я не мог не заметить, насколько странно он выглядел и вёл себя, и меня это тревожит. Если мы его изучим, возможно, мы узнаём причины – я боюсь, что такое случится и вновь, – Лисандр говорит спокойно, не скрывая своих опасений; он объясняет, потому что хочет знать ответ. – Поэтому позвольте спросить: для чего тело кайнура Вам, Аркан?

Лисандр внимательно случает ответ Посредника – на раздумья у него уходит не так много времени.

Приложил ладонь к сердцу, он слегка склоняет голову.

— Я согласен. И лишь прошу поделиться этими знаниями с нами – вы верно сказали, земля многое для нас значит. Ваши люди упомянули, что Вы знаете, как вылечить земли, и я уповаю на Вашу помощь.

Он мягко улыбается Посреднику и выпрямляется; лицо становится серьёзнее и, несмотря на потрёпанный вид, следы усталости сходят, оставляя место затаённой торжественности. Когда он заговаривает – смотрит только на Аркана, открыто и прямо в черноту глаз.

— От своего лица и лица своего рода, я безмерно благодарен за ту помощь, что Вы оказали нам. Отныне Вам и вашим людям рады на землях Пэйтонов и в нашем доме. Если пожелаете, вы можете остаться в этой роще или отправиться со мной на юг – там земли не тронуло болезнью. Каким бы ни был ваш выбор, я буду рад видеть вас вновь: с четырнадцатого солнца начинаются скачки, и для нас будет честь принять вас как наших гостей.

Для Лисандра это не пустые слова. И он приложит все усилия, чтобы доказать это.

+3

47

Она объясняет, не советуясь и не спрашивая разрешения: говорит, что они изучат тело зверя, говорит, что он отравлен, но из яда можно сделать противоядие — зверь ничего не смог сделать их реликвии, ни овладеть, ни уничтожить, и велика вероятность, что и их крови яд не навредит так, как может любому другому. Она знает, что все делает правильно. Присутствие Аркана — спокойное, ровное, умиротворяющее — вселяет в нее уверенность. Это ее грехи, не его. Но он прощать умеет.

Вы, Лисандр Пэйтон, соглашаетесь, и женщина со светлыми волосами подает знак: тени за деревьями шевеляться, приходят в движение, послушно исчезают — туда, на поле, чтобы забрать опаленное измученное тело.

Она переводит сказанное вами, долгую речь, на языке гелтров она будто звучит сильнее. Эти слова полны благодарности, благоговения — и ей удается передать их полностью.

— Пхендей, — проговаривает Аркан, как кажется, в задумчивости. Он закидывает голову наверх и после недолгого молчания продолжает: — Тралб мекх.

— Перевернуть небо, — следует перевод, женщина со светлыми волосами говорит это и вдруг расплывается в светлой улыбке. — Аркан сказал, что вам нужно перевернуть небо, чтобы очистить землю.

Она выдыхает, успокаиваясь, берет себя в руки, не позволяя эйфории взять над собой верх..

— Песчаный пустоцвет. Он распускается голубыми цветами. Нужно засеять им поля. Я думаю, ваши земледельцы знают, что это такое.

Конечно, они знают, возможно, знаете и вы. Песчаный пустоцвет — бедствие для полей и урожая, это сорняк, от которого сложно избавиться, потому что его корни слишком глубоки, и который уничтожает посевы, отнимая у них все необходимое. Они распускаются голубыми цветами и в период цветения выбрасывают столько пыльцы, что на полях с ними словно проходит маленькая песчаная буря. Пустоцветы встречаются везде, даже в самых неблагоприятных местах.

Но его свойства некуда применить. Он бесполезен, а значит, пуст.

— Пустоцвет впитает в себя все, сможет даже яд, но ему потребуется время. Сейчас месяц солнца… — она кивает сама себе. — Если поторопитесь, он сможет зацвести в этом году, и уже через год или, может быть, два эти поля снова можно будет использовать.

Это решение не идеальное, слишком долгое, вы, Альрик ван Гарат, понимаете это лучше всех, зная, сколько урожая будет потеряно и чем это может обернуться. Но другого решения проблемы у вас нет.

— Бетх, — произносит Аркан. Такое короткое слово — но женщина со светлыми волосами как-то сжимается, будто стремясь стать меньше.

Его рука соскальзывает во внутренний карман, что-то выуживает оттуда, и он протягивает сжатый кулак в вашу, Лисандр Пэйтон, сторону.

— Мекта, — еще одно короткое слово, оно остается без перевода, хотя он и не требуется, вы понимаете и так: вас просят подойти.

Когда вы делаете это, он раскрывает ладонь другой руки, показывая, чего хочет от вас. Вы делаете и это тоже. Аркан вкладывает в вашу ладонь кулон на цепочке, в его сердце — багрово-черная точка, идеально гладкая. Она только похожа на камень, но им не является.

Женщина со светлыми волосами и гелтры вокруг в этот момент склоняются, жест, который вы видели раньше — ладонь, обнимающая сжатый кулак — повторяется.

— Тае кхнхом куор браб кеат авей? — не поднимая головы, спрашивает она.

— Нийеа тха них чеа мотхобеай чонгокрах. Кар банчоун. Амнай робса кхнхом кеат.

Не камень, но сосуд.

— Аркан говорит, что это его дар, — женщина со светлыми волосами переходит на Общий. — Если смерть подберется близко к вам или к кому-то еще, используйте его. Раскройте, выпейте или обработайте раны. Ваш друг спасется, ваш враг будет побежден, ибо это — кровь Неведомого.

Он умеет прощать.

— Брахелча иент нунг чуобакнеа тонг тиет, — говорит Аркан уже вам и отнимает руку.

— Мы ценим ваше предложение посетить скачки, но у нас теперь много работы, — теперь ее поклон выглядит привычным — вежливым, извиняющимся. — Мы уедем обратно к себе, как только закончим с телами. И вам, должно быть, тоже предстоит сделать многое?

Она спрашивает, хотя очевидно: для них все закончилось, им нечего больше вам дать, как и нечего потребовать. Где-то там вас ждут, вам пора возвращаться.

Уже многим позже вы, Альрик ван Гарат, находите в кармане записку. Вы не знаете, когда ее подбросили, но, возможно, догадываетесь, кто.


СЮЖЕТНАЯ АРКА ЗАВЕРШЕНА

Все участники получают за завершение сюжетной арки 1000 золотых.
[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/221.1565164016.png[/icon][nick]Аркан[/nick][status]в глазах смотрящего[/status]

+2


Вы здесь » Дагорт » Игровой архив » 10, месяц солнца, 1810 — знамение не приговор — предупреждение